Читать книгу - "Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов"

Все сорок мест оказались заняты. Каждый пристроил портфель на коленях и придерживал его так бережно, что я заподозрил: у половины там лежит обед в судочке. Прислушиваясь к негромким разговорам бояр, я быстро разобрал по обрывкам, чего они ждут. Одни считали, что княгиня попросит у Думы займ и Боярское ополчение на случай войны. Другие, косясь на посла, не сомневались, что она объявит о союзе с Воронежем.

Светлана раскрыла папку на трибуне. Главные строки соглашения она прочла ровным голосом. Белгородское княжество признавало себя вассалом Великого князя Угрюмского, а сюзерен обязывался оборонять его земли как собственные. Под текстом стояли две подписи и дата, памятная многим в зале: бумагу скрепили сразу после её избрания.

Зал взорвался. Бояре повскакивали с мест, в задних рядах засвистели. Громче всех кричали те восемнадцать, когда-то голосовавшие против неё.

— Сговор!

— Платонов посадил на трон свою куклу!

— Обман!!

Полдюжины рук разом указали на третий ряд. Все эти обвинения звучали и прежде, только теперь боярам казалось, что доказательство лежит на трибуне. Дальше «сговора» и «куклы», впрочем, никто не зашёл, и к трибуне не шагнул ни один: про судьбу Астрахани знали все, и каждый в этом зале видел, чем оно кончилось для Вадбольского. Даже те, кто тыкал в меня пальцем, косились при этом с откровенным страхом. Я не ответил. Сложив руки на груди, я следил, чтобы ни одна не сжалась в кулак: камерам только того и надо. Посол сочувственно вздохнул, и это вышло у него куда искреннее поклона.

Светлана дала залу накричаться и оправдываться не стала. Ждала она молча, положив руки на края трибуны, и шум понемногу пошёл на убыль: орать на женщину, которая не спорит, быстро надоедает.

Окна по случаю майской жары распахнули настежь, и, когда бояре снова сели и зал наконец затих, с площади донёсся голос торговки, нахваливавшей пирожки. Кто-то на дальних скамьях прыснул.

— Сегодня утром я спросила Великого князя, что он хочет от меня услышать в этом зале, — сказала Светлана, и смешок оборвался. — Он ответил мне: «Срок вышел. Решать вам». Соглашение мы условились объявить через год, когда в княжестве всё уляжется. Срок этот истёк ещё прошлой осенью.

Свою фразу я услышал со стороны и не сразу узнал: у меня она была ответом, а у неё стала доводом. Княгиня обвела взглядом ряды.

— Если бы Великому князю нужна была кукла на белгородском престоле, он взял бы город осенью десятого года. Тогда здесь стояла его гвардия, а остановить его было некому, и вы помните это лучше меня. Вместо этого он ждал полтора года. За всё это время он не прислал мне ни одного приказа и не взял из нашей казны ни монеты, а своего гарнизона в Белгороде не оставил. Вы все тому свидетели: правила здесь я, и спорили вы со мной, а не с Угрюмом. Даже сегодня Его Высочество не сказал мне, что говорить. Значит, решение принимала я сама.

Не дав залу зашуметь снова, с места поднялся посол.

— Позвольте, Ваша Светлость, — голос у него оказался мягкий, почти участливый. — Вы сами признали, что подписали эту бумагу, когда в городе стояла гвардия Платонова. Это и есть доказательство агрессии, о которой говорили в Великом Новгороде. Учтите, что Совет Бастионов спросит не только с Великого князя, но и с Белгорода.

— Об агрессии, господин посол, охотнее всех говорят те, кто забыл, кто на кого напал. Осенью десятого года на Белгород пошли полки вашего князя. Великий князь пришёл на помощь законной княгине, и его гвардия удержала ваши войска от вторжения. С нашими у Его Высочества разногласий не имелось. Тогда он помогал нам без всяких обязательств и вёл в бой лишь малую часть своих сил. Теперь сдерживаться ему незачем, и закон на его стороне. Пример у всех перед глазами: Тверь, подписавшая такой договор с Торжком, не услышала от Содружества ни слова упрёка. С сегодняшнего дня тот, кто нападёт на Белгород, пусть знает, что атакует владения Великого князя Платонова, и встретит его уже не одна гвардия, а вся армия Угрюма.

Она чуть наклонила голову, глядя послу прямо в глаза.

— Что до гвардии… Будь соглашение вынужденным, я разорвала бы его за эти полтора года, и помешать мне было некому. А я сама принесла его сюда. Подписано оно по моей воле, и обвинению вашего князя опереться не на что.

Посол сел. Зато во втором ряду поднялся грузный боярин с лиловыми от духоты щеками, из тех самых восемнадцати.

— Требую поставить соглашение на голосование! — гаркнул он. — Такие дела без Думы не решаются!

— Договоры заключает государь, — холодно ответила Светлана, даже не повернув к нему головы. — Дума его избирает, но одобрения у неё он просить не обязан. Голосования не будет.

Только теперь она повернулась к боярину и заговорила медленно, ровным голосом, каким зачитывают приговор:

— Вы перепутали, боярин: требовать в этом зале могу только я. Выборы вы проиграли полтора года назад, и с тех пор у вас один голос из сорока, а сегодня мне не нужен даже он. В последний раз судьбу Белгорода без меня решали здесь же, ночью, и мятежников потом вешали на площади, под этими самыми окнами. Вы тогда благоразумно остались дома, поэтому сегодня вам есть куда сесть. И последнее, ещё один такой окрик в мой адрес, и вас под руки выведут из зала. Уважению к собственной княгине будете учиться за дверью.

Шарниры треног провернулись ко второму ряду. Боярин оглянулся на третий ряд, но мой сосед по скамье разглядывал гербовую булавку у себя в петлице. Лиловые щёки у крикуна пошли белыми пятнами, и он сел, прижав к животу портфель. Ту Юсупову, которую мне приходилось подпирать плечом, я в ней больше не узнавал. Учить её мне было больше нечему.

Я едва удержался, чтобы не кивнуть. Отдать соглашение на суд Думы значило признать, что подпись княгини без сорока бояр ничего не стоит. Что Дума утвердила, то она же может и отменить, и тогда Дашкову хватило бы купить двадцать один голос, чтобы вассалитет кончился без единого выстрела. Поэтому Светлана и отказала, при всех и под камерами. Местные цены я примерно знал, и выходило, что купить Думу обошлось бы Дашкову дешевле, чем завоевать Липецк. Война вообще самый расточительный способ добиться того, что продаётся.

Первыми поднялись и захлопали бояре, владевшие имениями у воронежской границы. Соседствуя с Дашковым, они лучше прочих знали, чем кончилась для Липецка его