Читать книгу - "Ошибка эволюции. НФ-роман о ИИ, прогрессе и смысле жизни - А. Жар"

домов окраины города. Фонарей становилось меньше. В голове профессора крутилось: «Мы либо герои, либо последние идиоты». Фил сильнее сжал руль.

Ларри, откинувшись на сиденье, сказал:

– Надеюсь, мои ребята не пригодятся. Справимся сами – с пушками, роботом и Лолой. Что нам эти ящеры? Но, как говорится… – и он добавил что-то на русском.

На немой вопрос собеседников Лола озвучила перевод:

– Русская пословица «Бережёного Бог бережёт!» Хотя, учитывая обстоятельства, лучше подойдёт другая поговорка: «На Бога надейся, а сам не плошай!».

Марк пробормотал:

– Надеюсь, не оплошаем…

– И я помогу чем могу, – сказала Лола. И, обращаясь к Марку, иронично добавила:

– Ты только не урони меня на грязный пол… Или в кровавую лужу… Нам ведь ещё потом свою компанию открывать…

Машина свернула на узкую улицу, и впереди показалось неприметное строение с закрытыми жалюзи – дом Ларри. Одноэтажный, с облупившейся краской – идеальное убежище для человека, который не хочет привлекать внимание. Дом, напичканный оружием и окружённый тайной, ждал их, готовый стать надёжным тылом и предоставить целый арсенал для предстоящего боя.

– Приехали, – пробормотал Ларри, открывая дверь. И добавил, улыбнувшись:

– Добро пожаловать в штаб нашей маленькой спасательной операции, последствия которой станут гигантскими для всего человечества!

Пещера чудес

Гостиная Ларри заставила профессора Фила Лики замереть на пороге. Он ожидал увидеть что угодно – неряшливое логово холостяка или стерильную квартиру шпиона из фильмов, – но никак не этот уютный музей чучел. Стены гордились трофеями охотника: голова кабана с блестящими клыками; горный баран с закрученными рогами, похожими на витые канаты; морда койота с оскалом, будто он всё ещё охраняет прерию; замершая в вечном достоинстве голова оленя, чьи стеклянные глаза следили за каждым движением гостей; и даже чучело ястреба, застывшего в полёте с распахнутыми крыльями.

В просторной комнате с большими окнами, прикрытыми тяжёлыми шторами цвета бургундского вина, расположился камин, выложенный тёмно-коричневым камнем. Центр занимал массивный диван – кожаный, цвета тёмного шоколада, с туго набитыми подушками. Ковёр из медвежьей шкуры с головой и лапами раскинулся перед ним.

Между трофеями сверкала витрина с коллекцией охотничьих ножей – клинки всевозможных форм и размеров, каждый из которых, без сомнения, имел собственную историю.

Аромат дубовой мебели, кожи и тонкий шлейф ружейного масла витали в воздухе, создавая иллюзию нерушимой безопасности.

– Ларри, ты что, охотник? – удивлённо приподнял брови Фил. – Впечатляющая коллекция.

– Охота – одно из многих моих амплуа, профессор, – вяло ответил Ларри, прислонившийся к дверному косяку. – В моей профессии полезно иметь разнообразные хобби и навыки. Сегодня байкер, завтра почтальон, послезавтра – охотник за оленями в Вайоминге. Легенда должна быть безупречной до мелочей. А эти трофеи напоминают мне о важном качестве хорошего охотника – терпении. Хотя саму охоту я не люблю…

Профессор прикоснулся к чучелу кабана. Шерсть была жёсткой, колючей, пахла формалином и пылью.

– И что, сам застрелил?

Ларри бросил взгляд на голову кабана, которая пялилась со стены застывшими глазами.

– Нет, купил в таксидермическом салоне, – с лёгкой хрипотцой ответил он. – Легенда, знаете ли, требует жертв. Охота – дело серьёзное, и я считаю, что пускать пулю в зверя стоит лишь тогда, когда живот воет от голода, а кладовая пуста. А для забавы есть тир. Мне кажется, охотники – это люди, чьё эго раздулось, будто воздушный шар, готовый лопнуть. Зеркало не отражает их величия, вот они и бегут в лес, чтобы «добыть зверя» и почувствовать себя если не богами, то уж точно суперменами.

Фил поморщился и потёр висок, отгоняя назойливую мысль.

– Будь у нас время, Ларри, – произнёс он, задумчиво глядя на оскал койота, – мы могли бы углубиться в дискуссию о природе этой страсти. Но приведу пример. Представь: человек берёт ружьё, идёт в саванну и кладёт льва наповал. Его грудь распирает от гордости, он стоит над тушей, как король над поверженным врагом, фотографируется. Но кто убил льва на самом деле? Не он один. За его спиной, незримой тенью, стоит общество – миллионы рук, умов и поколений, что веками точили мастерство, придумывали оружие, отливали пули. Навыки, умение, ствол в его ладонях – всё это не его заслуга, а плод труда и ума тысяч, спрессованный в металл и порох. Истина в том, что льва повергло ОБЩЕСТВО через своего представителя – человека! А самолюбивый и жестокосердный человек, ослеплённый собственной удалью, присваивает победу себе, упивается ею, и даже не замечает, как глупо это выглядит.

Ларри вздохнул, кашлянул в кулак, отгоняя дым воспоминаний, и покачал головой. Карие глаза с искрой скрытой боли на миг потемнели. В них мелькнула тень чего-то личного, болезненного.

– А вы, профессор, философ! Есть немного времени, всё равно Пуму ждать, – грустно сказал он, медленно подошёл к голове оленя и погладил её. – Я проще смотрю на вещи. Помню, был я последний раз на охоте – гонялся за вальдшнепом. Это такая пичуга, немного поменьше голубя, но с очень длинным смешным клювом. Вальдшнеп очень шустрый: р-раз – и взлетает из-под ног. Я пальнул дробью, и готово: птичка рухнула замертво. А вот мой напарник своего лишь ранил. Пришлось нам за подранком по кустам носиться. Бедняга изнемог, прижался к дереву, застыл с перебитым, расхристанным по земле окровавленным крылом – маленький комочек перьев и страха. Я глянул на него: глаза блестят, круглые как бусины и смотрят прямо в душу, будто спрашивают: «За что?». Жалко стало до чёртиков, до дрожи, но добить пришлось – не оставлять же мучиться. Потом мы их зажарили на шампурах над костром. Мяса – кот наплакал, жёсткое – настоящая резина от старой покрышки. Ел я его, жевал, а в голове крутилось: зачем? Зачем прикончил эту птаху? Ради пары укусов? Когда еды вокруг – полные полки, бери да объедайся, хоть пироги, хоть стейки. Можно мясо и в лес взять и шашлык сделать вкуснейший. Охотники говорят: не добыча дорога – дорога потеха. Значит ради развлечения? Но для забавы можно и по вылетающим тарелочкам пострелять. С тех пор охота мне поперёк горла встала.

Ларри поморщился и кашлянул ещё раз. Фил кивнул, лицо разгладилось, – он нашёл в словах Ларри отражение собственных мыслей.

– Согласен, – сказал он тихо и твёрдо. – Даже деревья и грибы, у которых ни мозга, ни нервов, ни капли боли нет, и тех нельзя трогать без нужды. Срывать лист, ломать ветку, убивать живое ради пустой прихоти – это всё равно что разорять мир.

После небольшой паузы Фил продолжил:

– Пойми меня правильно, я отнюдь не вегетарианец! Хотя, безусловно, и животных, разводимых на фермах на убой, тоже жаль. Но, во-первых, это продиктовано необходимостью, а во-вторых, им обеспечивают достаточное питание, прежде чем пустить на мясо.

Ларри одобряюще взглянул на него. Откашлявшись, он добавил, подводя черту:

– Вот и я о том же. Может, мы с вами не такие уж и разные…

– Не сомневайтесь, и мы с Марком думаем так же, – прокомментировала Лола, глядя на комнату из планшета в руке Марка. Её голубые глаза, слишком яркие для экрана, сканировали помещение, анализируя каждую деталь.

Все помолчали. Чучела всё так же смотрели на них с немым укором за свои погубленные жизни. Их тени причудливо падали на стены.

Марк, с растрёпанной кудрявой шевелюрой, блуждал взглядом по комнате и вдруг замер, заметив деталь, выбивающуюся из брутального охотничьего антуража. Он подошёл ближе. На узкой полке, зажатой между массивным патронташем и коробкой с рыболовными принадлежностями, стояла аккуратная стопка потрёпанных детских книг. Рядом лежал самодельный деревянный кораблик – кривоватый, с парусом из чёрного кусочка ткани и разноцветная коробка с карандашами, из которой торчали края детских рисунков. На стикере под одним из них красовалась надпись, написанная старательным детским почерком: «Дяде Ларри от Майка».

– Ларри, ты что, детям сказки читаешь? – спросил Марк, удивлённо вскинув брови над очками.

Фил, проследив за взглядом Марка, с интересом повернулся к полке.

Ларри, слегка смутившись, подошёл к книгам, поправил рисунок и взял кораблик.

– Это Бен, соседский мальчишка, – произнёс он с неожиданной мягкостью