Читать книгу - "Не та война 1 - Роман Тард"

Мы двинулись обратно. Я шёл за Дороховым. Правой рукой я продолжал сжимать малую сапёрную лопатку, которую не сразу заметил у себя в руке. Деревянное древко было скользкое.

В моей ячейке лежал Лавриненко. Лицо вниз. Настил под ним тёмный. Я увидел и отвёл глаза.

Второй австриец — мой — лежал у стенки. Глаза открыты. Я это отметил периферийно и снова отвёл глаза.

Бугров показался в проёме.

— Ваше благородие. Отошли. По всему фронту отошли.

— Сколько у нас?

— Лавриненко убит. Кротов-старший ранен. Михалёв ранен. Сидоров контужен. Трое во взводе.

— У других?

— Пока не знаю.

Я стоял, опираясь правой рукой на винтовку. Левой всё ещё держал лопатку. Только сейчас это заметил. Разжал пальцы. Лопатка упала на настил. Стукнула глухо.

— Ваше благородие, — Дорохов стоял рядом. — Вы держитесь?

— Держусь.

— Сядьте.

Я сел. На тот же приступок, на котором сидел вчера, после первого дальнего боя. И только сейчас, сидя, я почувствовал, что у меня свело челюсть.

Не могу сказать, сколько я так сидел. Может быть, три минуты. Может быть, пятнадцать. Я не смотрел на часы. Передо мной, на настиле, у правой моей ноги, лежала сапёрная лопатка. Она была в крови. Я это отметил факт, как отмечают занозу в пальце: да, есть. Разбираться буду потом.

Звуки возвращались ко мне постепенно. Сначала — ветер. После — чьи-то шаги. Следом — голос Бугрова, распоряжавшегося где-то за моей спиной: «трое к кухне, трое за водой, Кротов-старший в лазарет, быстро». Где-то в тылу — отдельный выстрел. И наконец голос Ковальчука, ещё далёкого, но уже знакомого своей громкостью: «Серёга!»

Ковальчук прибежал через минуту. Шинель нараспашку, фуражки нет. Увидел меня, увидел двух мёртвых, увидел лопатку у моих ног. Остановился.

Секунду он постоял молча.

Сел рядом со мной на приступок. Тяжело. Правой рукой хлопнул меня по плечу, легко, чтобы не трясти.

— Серёга. Ты молодец. Ты держишься. Я сижу с тобой.

Я не ответил.

— Ты убил его? — спросил он тише.

— Да.

— Первого?

— Да.

— Ну да. — Он ещё раз, тяжело, кивнул. — Я свой первый помню. Рава. Сентябрь. Штыком. Он мне потом три ночи снился. Это пройдёт, Серёга. Это у всех проходит. Только у тебя будет своё время. Не спеши.

Я ничего не ответил — смотрел на лопатку и думать пока не мог.

— Тебя сейчас Дорохов поведёт к Ржевскому, — Ковальчук не смотрел на меня, смотрел перед собой. — Ты пойдёшь. Доложишь, что делал. Коротко. Два предложения. «Прорыв по „усу“, один в рукопашной». И всё. Никаких подробностей. Ржевский дальше сам.

— Ясно.

— Дальше у тебя будет много времени. Ночью. И ночью с тобой Фёдор посидит. Не перечь ему. Он знает. Он старый.

— Ясно.

Он сидел ещё минуту. Встал.

— Серёга. Я пойду к своим. У меня там тоже работы. Если Ржевский тебя сегодня в ночь в дозор не пустит — я уверен, не пустит, — приходи ко мне. Я буду у себя. Фёдор тебя проводит.

Он ушёл к третьему взводу.

К Ржевскому меня отвёл Дорохов. Сам.

В ротной землянке сидели Ржевский, Васильев и Бугров. Ковальчука не было. Ржевский не спал: это было видно по лицу. Перед ним лежал лист, на котором он уже успел разметить новой картой сегодняшний бой.

— Мезенцев. Коротко.

— Прорыв по «усу» правого фланга, ваше высокоблагородие. Четверо. Первого застрелил. Второго в рукопашной, малой сапёрной лопаткой. Третьего и четвёртого застрелил с унтером Дороховым.

— Дорохов?

— Подтверждаю, ваше высокоблагородие, — Дорохов говорил ровно, без оттенков. — Прапорщик Мезенцев в упор застрелил одного, в ближнем бою свалил одного лопаткой, со мной участвовал в добивании двух. По моему наблюдению, действовал без растерянности. Винтовку бросил вовремя, лопатку применил правильно. Удар боковой, шея.

Ржевский медленно поднял глаза на Дорохова.

— Лопаткой, Василий Матвеевич.

— Так точно.

— В боковой удар.

— Так точно.

— Где же, — Ржевский перевёл взгляд на меня, — где же, господин прапорщик, учат боковому удару малой сапёрной лопаткой?

Он задал этот вопрос не суровым тоном, а тем ровным, нейтральным, которым он всегда спрашивал у меня правду. Но я в этот момент, сидя на снарядном ящике с сухим горлом и онемевшей щекой, понял, что это и есть первый настоящий прокол моей контузионной легенды. Прапорщик пятикурсник юрфака с двумя месяцами курсов в Одессе лопаткой в упор не бьёт с поворотом корпуса. В Одессе на плацу этому не учат. Такого не учат вообще нигде в сто двадцать девятом пехотном Бессарабском полку.

Я взял секундную паузу. В голове у меня, помимо моей воли, щёлкнуло: не врать слишком сложно. Отступать к известной линии.

— Ваше высокоблагородие, — я ответил медленно, — в гимназии у нас учитель гимнастики показывал приёмы с палками. Он был отставной унтер, из стрелкового батальона. Показывал удары с корпуса — палкой, штыком, лопатой. В шутку. Мы тогда были тринадцати-четырнадцати лет, запоминали, потому что интересно. Я, видимо, запомнил.

Ржевский внимательно смотрел на меня.

— В Калужской мужской гимназии?

— Так точно.

— Хороший учитель.

— Так точно.

Он молча перевёл взгляд с меня на Дорохова. Дорохов смотрел прямо в стену между нами. Ни выражения, ни поправки.

— Хорошо, — Ржевский записал что-то у себя. — Прапорщик Мезенцев свой «ус» удержал. По докладу Бугрова, у третьей роты на стыке австрияки прорыв сделали — семь человек вышли в их ход сообщения, их там добили, но ценой двух убитых. У нас на том же стыке, где работал Семёнов, — ноль в ход не прошли, все пятнадцать легли в низине. Это — ваш с Дороховым и Бугровым зигзаг, который мы начали во вторник. Работает.

Я молчал — сказать мне было нечего.

— По потерям. Ваш взвод — трое, один убит, двое ранены. Второй взвод — один убит. Третий взвод — двое ранены. Итого четыре убитых, пять раненых. У противника на поле сейчас тридцать восемь тел, из них тридцать один убит, семь раненых. Семь языков, возьмём к обеду. Это очень хорошо, Мезенцев. Это очень, очень для нас сегодня хорошо. Вы это понимаете?

— Понимаю.

— Нет, вы ещё не понимаете, но я вам скажу. Пересчитайте к вечеру потери соседей слева, у первой роты. У них в поле сегодня положили двадцать семь человек. Разница с нами — в