Читать книгу - "Сотая казнь - Тимур Евгеньевич Суворкин"

– Ну так выдери и расти, я будто мешаю…

– Страшно.

– Как демона вызывать в полнолуние, али с Люцифером якшатся, так вы колдуны первые, а как зуб дернуть…

Погост смущенно промолчал, страдальчески разглядывая потолок.

– Ладно открывай рот, – подвела итог Мэрган вытаскивая из сумки зубные щипцы, вещь полезную и в походе и на дознании. В выдирании зубов у нее был постоянный материал для практики, ведь никогда не переводятся люди, что в святой пост жуют мяско, а для них это наказание и придумано.

– Какой? Этот? Поняла. Больно не будет, – соврала Мэрган и открыв Погосту рот сжала зуб щипцами. Дернула. Помянула бесов, когда голова Погоста так и осталась висеть, зажатая пыточным инструментом.

– Что стоишь? Держи свою голову и тяни от меня!

Погост что-то промычал, но тулово быстро схватило его уши и потянуло. Колдун взвыл. Тактика изменилась. Теперь Мэрган тянула щипцы, а руки колдуна жали на его макушку.

– Терпи! Начал идти!

Все дальнейшее действо заняло меньше секунды. Мэрган со всей силы рванула щипцы на себя. Колдун пихнул голову всем телом. Зуб вылетел. Голова тоже. В окно…

Палач замерла, вслушиваясь в длинный крик колдуна сменившийся смачным ударом. В следующий миг она уже прыгала в ведущий на первый этаж люк, и не обратив внимания на боль в ногах вылетела на улицу.

Успела она очень вовремя, так как вокруг бешено орущей головы начал собираться испуганный народ, который мгновенно шарахнулся от появившегося палача.

– Ну что глазеете? Трупов не видели? – слово «трупов» она подчеркнула специально и отрезвленный Погост наконец замолк высунув язык и закатив глаза.

– А… А… А… – на более информативное общение горожане были пока не способны.

– Что вы как из диких степей прикочевали? Ну берет палач халтуру на дом, а кто не берет? Расходимся, – Мэрган подхватила голову и принялась спешно отступать к дому.

– Она ж ж-живая… – одна из женщин перекрестилась. Толпа последовала ее примеру.

– Голова после отрубания живет до пяти минут. И естественно в это время настроение у нее не ангельское. Ничего необычного, – Мэрган наконец, спиной вперед, протиснулась в дверь и с силой захлопнула ее перед нежданной публикой.

Вздохнув Мэрган облегченно кинула голову туловищу и отправилась в свою комнату. Сегодня им еще предстояла неблизкая дорога и стоило одеться потеплее. Что до Погоста, то он не разговаривал с ней до самого замка герцога…

Стоящий у стены менестрель, повинуясь кивку Лиса Седьмого, затянул песню, тонким голосом повествуя о влюбленных расстающихся после ночного свидания. Был он юн, необычайно хорош телом и лицом. Портили менестреля лишь многочисленные синяки и ссадины. Впрочем к этому в замке уже привыкли. Дело было в том, что восемнадцатого числа каждого месяца, герцогиня щедро давала жалованье своему любимому музыканту.

В тот же день тот растрачивал в Норнберге все до гроша, чтобы одарить своих многочисленных муз подарками (а муза у поэта имелась в каждом квартале, что было удобно – захотел сонет о деревьях и травах, скачи к дочери садовника, балладу о глухом звоне стали и давних битвах к внучке отставного гвардейца, о лесе и охоте – племяннице егеря).

В общем после одарения муз, менестрель без гроша в кармане возвращался домой, где чуждые литературе отцы, деды, братья, сватья, дядья девушек уже ждали его, для доказательства того, что искусство требует жертв. После них в дело вступали еще более многочисленные кредиторы, чтобы в промежутках между пинками музыкант рассказал им когда он будет платить за дом, еду из трактира и множество других полезных для жизни вещей. В общем обычная и давно приевшаяся всем ситуация…

Не слишком вслушиваясь Лис Седьмой принялся за еду. Герцог вообще никогда не был страстным поклонником искусств, но его лекари утверждали, что музыка улучшает пищеварение, а о своем здоровье он заботился, целиком оставляя его для мечей врагов, но никак не для болезней.

Сидящая рядом с ним Октавия напротив, песню слушала со всем вниманием, почти забыв о сжимаемом в руке ломте рыбы нежнейшего посола.

Едва ужин перевалил за середину, едва тарелки украсили курганчики костей и огрызков, едва Октавия отерла свои запачканные в рыбе руки о скатерть, как двери в зал распахнулись и туда проник уже начинающий сниться Лису в кошмарах человек.

Со страданием уставившись на чинно вплывшего в зал архиепископа герцог отстранил тарелки, ибо аппетит пропал начисто. Махнув менестрелю дабы тот убирался с глаз долой, Лис Седьмой грозно посмотрел на отца Фогеля. Архиепископ в лице не изменился, лишь в его глазах появился кроткий укор. Впрочем он появлялся всегда, когда кто-то не хотел давать ему денег на нужды святой церкви.

– Ну что тебе еще надо, кровопийца? Золота? Нету! Нету! Я в поход этим летом отправлюсь, а мне надо еще замок подновить, да к тому ж по столице гуляет демон! – герцог зло ударил по столу, – У меня все плохо! Мне не до тебя!

– Плохо? Я вам скажу где плохо! У нас плохо! Вы знаете, что ни в одной деревне священники латыни не знают? И это хорошо, что в половине из этих деревень у них хватает совести хотя бы год за годом по памяти читать один и тот же отрывок из писания, но ведь в другой половине деревень священники просто все, что пришло в голову перед паствой бормочут, а потом за латынь выдают. И вы мне потом еще пеняете, что у нас еретиков жгут. А как их не жечь при таких то делах? Вы думаете честному люду приятно их жечь? Это при нынешних то ценах на дрова? Ох неудивительно что над городом каждую ночь летают ведьмы! Что ни месяц, то где-нибудь шабаш! По сотне ведьм собирается, пред очи дьявола! На распятья плюют, греховничают, младенцев жрут, а тех которых не жрут, тех семенем колдунов «крестят». И до утра танцуют нагишом, да с друг дружкой непотребство совершают. И ладно б только друг с дружкой, но ведь каждая ведьма там с самим дьяволом совокупляется!

– Бедный дьявол. Доброй половине ж ведьм за семьдесят… – герцог почесал затылок, – Теперь я понимаю почему он так зол на людской род.

– Да не юродствуйте вы! – архиепископ бессильно сжал кулаки, – Церковь просит вас о помощи!

– Народ поможет. Он у нас горазд ведьм бить.

– Народ? Как же, да от него вреда больше чем пользы! Вон в ночь на первое ноября, когда один из самых главных шабашей был, и