Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

познакомь с ней, хочу ей свои работы показать. Или просят, чтобы ты сама их мне показала. Просят же, да? Ясное дело, просят. Все всех используют, никто никого не любит. Все люди такие.

Ксения была не такая – в ее дружбе с Эльвирой все строилось на бескорыстности и симпатии. Она верила в это целых пять лет, пока однажды не случилось ужасное, та самая каноническая ситуация кошмара из сериала ужасов под названием «Мама была права».

Однажды вечером Эльвира, с которой Ксения уже договорилась поехать на открытие выставки общего друга, сослалась на срочные дела: вроде надо поехать помочь подруге, у которой отец загремел в больницу с сердцем.

Наутро, когда Ксения кротко и вежливо спросила, как там подруга и что там отец, Эльвира холодно ответила: нормально. И замолчала.

Через три дня уже немного тревожная Ксения написала Эльвире и спросила, не хочет ли она (подставить нужное, ненужное, какое угодно – память все равно лжет), но Эльвира ответила, что занята. Точно так же она отвечала весь ближайший месяц: занята, нет времени. Потом вдруг сказала: не могу, тетка приехала, куча забот. Какая тетка, мысленно возмутилась Ксения, ты же рассказывала, что не общаешься с родственниками и забыла их имена!

Тревожность нарастала в ее сердце черным жидким комком из сажи и слизи. Ксения попыталась обсудить происходящее с друзьями, но ей показалось, что друзья некоторым образом рады, что успешная Ксения лишилась своего покровителя в мире искусства.

Когда Ксения позвонила Эльвире и прямо спросила, что случилось и может ли она к ней приехать прямо сейчас, потому что ей страшно и плохо (обычно, если Ксения звонила и говорила: мне плохо и страшно, я хочу приехать, Эльвира тут же отвечала – приезжай прямо сейчас, конечно), Эльвира холодно ответила, что очень занята, потому что срочный проект.

– А завтра? – уже понимая, что завтра никогда не наступит, холодеющими связками просипела Ксения. – Завтра приехать?

– Завтра тоже занята, – сказала Эльвира. – Проект серьезный.

– А когда закончится проект? – спросила Ксения уже не голосом, а какой-то острой талой льдиной, заворочавшейся в горле вестником глобального потепления.

– В октябре, – сухо ответила Эльвира и положила трубку.

В октябре она уже не брала трубку и не отвечала на сообщения, даже не читала их. Друзья Эльвиры тоже как-то сторонились Ксении, ничего не могли объяснить, кто-то сказал: «Да она так часто делает, может, обиделась на что-то, а ты даже не заметила на что», кто-то предположил, что и правда занята. Но встретиться с Ксенией и как-то ее успокоить никто не пожелал – более того, друзья Эльвиры от нее стали шарахаться, как от больной.

Ксения написала Эльвире несколько бумажных писем, в которых она извинялась за то, что использовала ее, и объясняла, что на самом деле она ее не использовала, а любила ее всем сердцем как самого близкого друга, а теперь ее сердце наполнено горячей подтаявшей кровью, которая уже начинает сворачиваться от ужаса.

Эльвира не отвечала.

А когда через месяц Ксения приехала к ней домой и, словно в наказание самой себе, сидела пять, шесть, семь часов на ледяном сказочном крыльце, подъехавшая Эльвира даже не вышла из машины – немножко открутила черное окошко и закричала оттуда:

– Кто вы такая? Я уже несколько часов не могу попасть домой из-за вас! Кружу тут и кружу, жду, пока вы уберетесь. Что надо?

Ксения сквозь скользкий черный горловой лед вдруг начала рыдать и выкрикивать что-то стыдное, уродливое, какие-то немыслимые слова: прости, прости, пожалуйста, не бросай меня, только не бросай, умоляю, я не смогу одна, я не смогу вообще, не бросай, я не переживу этого, я не выдержу, нельзя так, так со мной нельзя, так нельзя, ну нельзя же.

– Полицию вызову! – выкрикнула Эльвира.

– Я свои вещи хотя бы заберу, – сквозь рыдания прокричала Ксения неожиданно для себя. – Жесткий диск бэкап! Одежда – сумка с летним, там пляжное, еще с Мексики. Книги!

– Какие вещи? – очень тихо сказала Эльвира, но Ксения, к сожалению, все услышала, потому что она вся стала слухом и вдруг поняла, что это не метафора, иногда ты вся слух, прочие чувства атрофируются от отчаяния. – Я вас вообще не знаю, откуда у меня ваши вещи.

И взяла телефон и позвонила в полицию.

– Да, да, – сказала она. – Сидит целый день. Я боюсь, что это одна из студенток или кто-то из галереи, чью заявку я отклонила. Мне приходили по почте угрозы, я боюсь. Нет, не знаю, вооружена ли. Может, у нее нож. Руки в карманах, да. Но холодно.

Ксения поднялась, вынула руки из карманов, растерянно похлопала ими по бедрам – мол, вот, никакого ножа – и побрела прочь, совершенно раздавленная и поверженная. Пока шла на станцию – а она давно уже не ходила на станцию, Эльвира всегда подвозила ее, иногда на станцию, а иногда прямо в город домой, – она дважды поскользнулась и упала всем телом с размаху в снег; ноги не слушались, и она снова подумала о том, что ноги, которые не слушаются, – это не метафора. Ничего не метафора, если речь о том, как именно тебе отказывает твое собственное тело.

После этого Ксения обнаружила себя забаненной в соцсетях Эльвиры. Друзья Эльвиры тоже, как сговорившись, стали вести себя с ней так, словно не знают о ее существовании. Кто-то мог ответить: а, да, Эльвира предупреждала, что вы будете мне звонить, извините.

Друзья Ксении какое-то время ей мнимо сочувствовали, а потом тоже стали от нее шарахаться, как будто Ксения вся превратилась в черный вирус отчаяния.

– Гостинг, – сказала она тогда беременной подруге Надии. – Почитай про гостинг, это оно, самая страшная пытка, которая только может быть. Полное вычеркивание, отрицание самого существования человека. Когда ты превращаешься в призрак, перестаешь существовать, тебя нет.

И только тогда, как ни странно, Ксения вспомнила про Амалию. Вспомнила, как возмущенная ее предательством Амалия кричала: да она с тобой точно так же поступит! переварит и сожрет! и останется только оболочка! вот как от меня осталась только оболочка!

Но Ксения даже оболочки уже не видела – от Амалии остался только крик, только тень, только нежелание участвовать в ее психическом распаде. Теперь, когда она обнаружила себя в точно такой же ситуации, Амалия оказалась ей необходима как последнее спасение и самое эффективное обезболивающее, по версии умирающего Уильяма Берроуза (почему я думаю цитатами или метафорами, спросила себя Ксения, это у меня уже психоз на почве переживаний, да?), – но за пять лет следы ее потерялись. Общие друзья указывали