Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

за такое), у нее были сложные отношения с родителями: отца не имелось никогда, а мама, зачавшая ее, судя по всему, с каким-нибудь культовым неизвестным художником (надежда на бесполезные обстоятельства в прошлом, не влияющие на судьбу в будущем, – один из симптомов депрессии), становилась все холоднее и холоднее.

Амалия не жила с матерью, но до этого ледникового периода отчуждения они всегда поддерживали связь, созванивались, виделись. Мама ее была известная галеристка, кураторка, профессорка, Ксения использовала все эти клокочущие суффиксы из чувства сопричастности господствующему дискурсу – для нее феминитивы были коммуникативами, одним из быстрых недорогих способов показать людям, к которым она отчаянно хотела приблизиться, что она своя, говорит на их языке и понимает, откуда вырос этот язык, что́ там за корни, что́ там за пятна. А это мигрирующий глоссит, Ксения, так называемый географический язык – неясной этиологии розовые участки с осыпавшимися, как новогодняя елка, вкусовыми сосочками; гладкие глянцевые зоны полного отсутствия вкуса, под которыми налитые, звонкие мышцы осуществляют те самые три шажка вниз по небу и один неожиданный шаг назад: ку-ра-тор-ка. Ни шагу назад – патриархат не пройдет.

Мама не хочет общаться, мама не разговаривает, мама сняла трубку и сказала, что у нее гости. Да какие у нее могут быть гости, ныла Амалия, у нее всегда гости, она меня всегда приглашала тоже, когда у нее гости, у нас все друзья общие, а теперь они меня избегают!

Холодная нарциссичная мать, предполагала Ксения. Теперь всюду пишут про холодную нарциссичную мать, наверное, это она, наш новый герой. Ксения выдвигала и другие теории: Амалия, наверное, использовала мать, просила ее помощи – там выставиться, там где-то в буклете отметиться, там на открытии выступить с перформансом в драном розовом платье.

Да, мама раньше помогала Амалии, но потом перестала или просто не могла помочь: скажем, с восстановлением учебы не получилось. А ведь у нее хватает денег, почему она не могла заплатить ей за два курса?

В такой ситуации друзья обычно советуют психолога – никому не хочется слушать чужое нытье. Но это был такой ранний период дружбы, что в это время все еще хочется помогать. Ксения пыталась помочь, задавала вопросы: может быть, мама на тебя за что-то обиделась? Если для нее эти деньги мелочь и ничего не значат, а для тебя это возможность получить образование мечты – и она не может тебе помочь, следовательно, есть причина? Может быть, ты ее обидела?

Тут Амалия обижалась уже на Ксению: теория справедливого мира, звенела она как комар в гулкий мелкий стаканчик с кислым виски (память осуществила неправильный перевод в водолазном куполе памяти, опрокинув колокол воздуха с ног на влажный коровий язык), если со мной кто-то обошелся несправедливо, то наверняка я сама заслужила, сама виновата, конечно же, есть причина чудовищного обращения, а если причины нет?

Мать-нарцисс, уверенно повторяла Ксения. Амалия отвечала, что не верит в нарциссов, потому что вера в нарциссов, по ее мнению, заставляет тебя застревать на всю жизнь в положении жертвы. Но быть жертвой ей, кажется, нравилось.

Ксении быстро надоела дружба с Амалией: выслушивать ее нытье по поводу мамы было невозможно; уже полгода мама находила предлоги не общаться, не видеться, не снимать трубку, не отвечать на сообщения, однажды расфрендила Амалию во всех соцсетях, а на ее истерику ответила: глупости, ты сходишь с ума, ничего я тебя не расфрендила, иди проверь список твоих друзей, я там есть, сходи к врачу вообще. Амалия послушно сходила (но не к врачу) и проверила: мамы в друзьях не было. Когда она прислала маме скриншот, мама ответила: у меня не так, не выдумывай. Газлайтинг и гостинг, вынесла вердикт Амалия. Газлайтинг – это когда человек заставляет тебя думать, что у тебя едет крыша, и постоянно повторяет это вот: да не было этого! А гостинг – это от слова «призрак»: к тебе относятся так, словно ты исчезла.

Амалии действительно казалось, что она исчезла. Чтобы восстановить нарушенные отношения с собственным телом, она начала практиковать серию новых, болезненно телесных перформансов, в рамках которых переосмысляла и переигрывала опыт своего рождения как потерянную память, восстановить которую можно не через речь, но через некую общую физиологическую судорогу как телесную разновидность праязыка.

– Все, пиздец, у мамы Альцгеймер, – однажды сообщила Амалия. – Я таки не выдержала и приехала к ней, сидела у нее на пороге полдня и наконец-то дождалась. А она меня не узнала. Спросила, кто я такая. Я ей говорю, кто я, а она: у вас все в порядке? У меня не все в порядке, о нет, у меня мать ебанулась.

Конечно же, Амалия связалась с общими друзьями (общих родственников у них почти не было – когда они с матерью уезжали из городка, где обе выросли, мама разорвала общение с родственниками и не контактировала с ними больше никогда, видимо, была причина, чем-то они ее обидели), но после этого пришла в бар, где работала (и где ее уже ждала торжественная и уставшая Ксения с глазированными каштанами вместо глаз), вся черного крапчатого цвета, как рассыпанная по полу банка чернослива.

– Это не Альцгеймер, – сказала она. – Это какой-то зверский план по стиранию меня из ее жизни. Все ее друзья – вообще все – говорят, что не знают меня. Я им рассказываю: помните прошлое Рождество? А вот я знаю все про вашу семью и творчество! А они говорят: сталкинг, сумасшедшая, отстань, мы в полицию заявим. Серьезно. У меня неделя на это ушла – все, вообще все сговорились. Может, мама им заплатила, я не знаю. У нее много денег, она могла за такое заплатить. Она мне мстит за что-то?

Тут Амалия заплакала. В тот день ее уволили из бара, и ей пришлось исчезнуть – нет, поправила свою память Ксения, конечно же, не исчезнуть, а устроиться в другой бар, у нее были ловкие, наметанные руки, а плакала она всего два раза в жизни, и первый уже прошел.

– Принеси ей свидетельство о рождении! Пришли ей скриншоты ваших переписок! – устало советовала Ксения.

– Свидетельство у нее дома! Оно ей было нужно для оформления каких-то документов. В дом не пустит. Переписок нет, она меня забанила. Тоже полицией пригрозила.

Амалия превращалась в развалину. Общаться с ней стало неинтересно, она превратилась в унылую обязанность вроде смертельно больного родственника, о котором невозможно не заботиться, но и любить его уже не получается – потом, когда уйдет, полюблю, непременно полюблю и буду разбирать свою травму по ступенькам, по