Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

женщины в одинаковых и незнакомых длинных одеждах, расшитых золотом и синевой, и их было много – два, десять, двадцать, пятьдесят.

Джей опустила руку с ружьем, люди ее окружили.

Ружье упало в песок. И сама Джей тоже упала в песок и закрыла глаза.

«Я наконец-то дома, – думала Джей. – Я нашла свой дом. Я как собака, выброшенная на ветер, на пустое шоссе, я чую направление сердцем».

Из самого красивого и блестящего строения вышли двое с сияющими бездонными голубыми глазами, похожие на богов, и это были самые прекрасные люди в мире, прорастающие вниз корнями в песок при каждом своем шаге, и корни пронизывали землю насквозь, до самого раскаленного жидкого ее дна и сути, и напитывались огненной сутью, которая вспыхивала в глазах.

Это были ее отец и мать – ровно такие же вспышки видела Джей в зеркале всякий раз, когда осмеливалась взглянуть себе в глаза.

Она поднялась и сделала шаг им навстречу.

Маленькая вилка Бога

Выбрала уфологическое одеяло, расшитое вручную нативными племенами Южной Америки, – точнее, теми, кто остался дежурить вместо изначальных и умерших и выдает свои травматичные золотые стежки за осторожные шаги памяти вдоль зияющей пустоты. Там была вышита вся история встреч с НЛО в этой самой Южной Америке в течение второй половины XX века в виде каталога: форма объекта – дата – реакция медиа – похищенные люди или коровы и раздробленные сияющие серебряные фрагменты несоответствий воспоминаний отражениям. Одеяло-история, одеяло – научное исследование, одеяло-что-это-вообще-было.

Ей казалось, что послание одеяла именно в этом – что это вообще было такое? Множество неопознанных объектов и неточных воспоминаний – может, и не было ничего? Тем не менее вот единственный возможный в ситуации этой огибающей всякую мысль золотой неточности материальный объект как свидетельство несостоятельности памяти перед зимой, холодом и отчаянием – одеяло не отменишь, одеяло не объявишь неслучившимся. Все fake news мира бледнеют и истаивают перед тяжестью одеяла.

Тяжелое одеяло, вспомнила она. Депрессию теперь лечат тяжелыми одеялами. Покупаешь такое – утяжеленное, коконообразное одеяло весом в 20 килограмм, лежишь под ним и утешаешься: всякое теплокровное существо, погружаясь в пренатальную память комфорта, забывает телом о невыносимой тяжести жизни, давящей откуда-то снаружи чугунно-пуховым предупреждением. Как будто есть выбор не рождаться. Может быть, действительно есть. Во всяком случае, иллюзия наличия этого выбора, пока ты все еще придавлен тяжелым одеялом снаружи и можешь немножко пошатать, расшевелить его сонную тяжесть изнутри, дает утешение – вероятно, жизнь до рождения тоже вполне себе жизнь, где нет ни языка, ни зрения, ни памяти, ни предательства, ой, стоп.

– Она не поймет, от кого это, – сказала глубоко и широко беременная подруга Надия.

– Поймет, – ответила ей наша Ксения. – Я как бы хочу сказать ей этим вышитым каталогом НЛО: я так ничего и не поняла, мне больно и страшно, но мой страх можно выразить как вещь.

– Это всего лишь дружба, – со знанием дела сказала Надия. Когда вынашиваешь ребенка, все прочие разновидности отношений, возникающих между людьми уже после их рождения, кажутся мелкими, как блюдце с талой елочной водой.

– Это все гостинг, страшное дело гостинг, – ответила ей наша Ксения. – Я где-то читала, что гостинг – самая жуткая психологическая пытка. Люди годами не могут оправиться.

– Райан Гостинг, – ответила Надия. Может быть, она хотела назвать ребенка Райаном – кто знает, кто знает.

Ксения сразу же вспомнила, кто ей рассказал про гостинг. Пять лет назад ей рассказывала про это Амалия, девочка – танцовщица буто, художница и неудачливая студентка колледжа искусств, из которого ее выгнали на третьем курсе якобы за невозможность оплачивать учебу, хотя кто знает, что там было на самом деле. Их дружба продлилась не больше года, может быть, даже меньше, Ксения не помнила или не хотела вспоминать: одеяло данной конкретной памяти было тяжелее положенных для терапии килограммов, и под ним попросту было невозможно дышать, возникал эффект мнимого инфаркта – как будто плиту бетонную на грудь положили, говорил дедушка белыми губами, давит, давит плита, водички принеси, Ксюшенька, иди за водичкой сходи, иди-иди давай, нечего тебе тут смотреть, не на что смотреть тут.

Амалия, могла ли я, должна ли я, какое ненастоящее имя, шутили тогда все, откуда же она взялась, видимо, кто-то познакомил, в то время постоянно кто-то с кем-то кого-то знакомил, реальность была как живая социальная сеть, все было живое, упругое, мягко толкалось из-под живого мышечного одеяла, требуя скорей наружу, в беззащитную открытую настежь жизнь. Они быстро подружились – как это всегда бывает быстро в таком возрасте, но кто такое сказал, ничего не бывает быстро в таком возрасте, а если что и быстро – то это панический страх ничего не успеть, который обычно бывает только у тех, кто действительно умирает в двадцать три и ничего в самом деле не успевает.

Амалия была удобной подругой для возраста, в котором некоторые уже боятся ничего не успеть, – танцы, перформансы в полуподвальных клубах; юные друзья с бесконечно тонкими запястьями и пожилые сорокалетние вечно холостые лживые патроны, заряжай, ребята, заряжай. Работала в кофейне, баре и ресторане, раздавала какие-то алые листовки (как-то стояла с ней вместе целый день у выхода из метро, с зимними задубевшими картонками в теплых жидких ладонях, подвиг дружбы опять же, – а ведь и нечего вспомнить теперь, даже вспоминание подвига оказалось ненужным усилием, не соответствующим значимости воспоминания, – вместо клада мы рыли, оказывается, могилу собственных надежд, кто бы мог подумать). Амалия знала, где устрицы за доллар с пяти до шести; Амалия знала, где открывают новую галерею и бесплатное беспомощное шампанское до двух часов ночи, Амалия перебегала между пожилыми, землистыми как кроты сорокалетними, как из окопа в окоп.

Все было хорошо с Амалией, но она постоянно жаловалась. Обычно в дружбе жаловаться начинают где-то через полгода, но Амалия стала жаловаться с первого дня – видимо, почуяла родную душеньку. Сколько можно жаловаться, раздраженно думала Ксения, ты же ничего не знаешь ни про меня, ни про моих родственников, ни про бойфрендов, никаких социальных жалоб от меня не исходит – следовательно, со мной все в порядке. Озвученная жалоба есть проблема. У Ксении не было проблем, она была лишь имя и молодость, и что-то чужое было и в имени, и во всем остальном.

Больше всего Амалия жаловалась на маму – как у всех творческих людей (откуда такое обобщение, поймала себя Ксения на очередном мыслительном автоматизме, которые она себе никогда не позволяла, не могла позволить, ненавидела себя