Читать книгу - "Хроники Эрматра - Виталий Евгеньевич Орехов"

«Электрозаводской», ставшей, верно, духовной гробницей Фрэнка, когда Фраппант, знающий о том, как может быть нужен Фрэнк, и знающий последствия второго варианта, уехал из Чикаго, направленный директивой и собственными расчетами, сложнее, чем те, что происходят в уме у демона Максвелла, переносящего, как бутыли виски из Рокфорда в Чикаго, мельчайшие частички материи, демона, которого забросил Фрэнк, посвятивший все свое время единственной силе, чья энергия преодолевала противоречие Второго начала термодинамики, а именно возможности быть с Джуанной и слушать, как она поет на языке, который Фрэнк никогда не выучит, не знающий ничего, кроме красоты глаз итальянки, сбежавшей от матери с бутлегером, с надеждой века, в Чикаго, где вскоре появились и Томпсоны, как разрушительная сила со сто двадцать пятой страницы второго тома «Экспериментальных исследований электричества», изданных в Лондоне в 1855 году, – единственной книги, кроме Библии, которую Фрэнк взял с собой из Рокфорда, но которую, как и Библию, ни разу не открыл, поскольку не пришлось, даже в сухих ночах Чикаго, стоящего у самого дна озера Мичиган, ему заниматься ничем, кроме как видеть и чувствовать Джуанну, в платье самого красного цвета, которое смог за свою жизнь лицезреть Фрэнк, узнавший о Томпсонах в Чикаго и знающий, что пойдет к ним на встречу, навстречу мести за брата, и зная, что это единственный способ дать время, для него уже никогда не откроющуюся физическую категорию, но время, за которое Джуанна могла сбежать из города, чтобы не встать у Томпсонов на пути, у главы Томпсонов, знающего, что за бриллиант – Джуанна, последний раз посмотревшая в лицо Фрэнка и спевшая ему «’O Sole Mio» голосом, каким, как абсолютно точно знал Фрэнк, поют ангелы где-то в Италии, голосом, которого не достоин тот мотель на самом берегу Мичигана, голосом, заглушающим рев покрышек, стираемых при торможении у того самого мотеля, голосом, скрывающим хрусталь самых чистых в мире итальянских слез, чище, чем вода в самый безветренный день на берегу озера Мичиган, жертвенного алтаря десятилетия, в которое Фраппант уехал из Чикаго и Рокфорда, десятилетия, когда один из самых великих умов самой великой из депрессий оказался в руках гангстеров, трезвый, не выпивший ни одной капли виски, но в последний и самый последний момент понимающий, что он выиграл у времени, которого не знал, знающий о времени, которого так и не смог понять, времени, в которое леди Джуанна садилась на автобус прочь из Чикаго, прочь со Среднего Запада, Джуанна, беременная от Фрэнка, носящая в утробе своей предначертание – дочь, которой через столько лет и мук, известности не приданных, надлежит стать матерью Лейлы, что уже предвидел Фраппант, садящийся на поезд из Чикаго, Лейлы, которую Фрэнк никогда не знал, не видел, Фрэнк, не смеявшийся вместе с ней, но любящий ее больше всего на свете, любящий ее больше жизни, бьющейся в замирающем сердце на самом дне великого озера, Фрэнк, любящий мир и любящий Джуанну – его красный итальянский свет в серой и сухой ночи Среднего Запада, в его озерной ледяной и холодной мгле.

1933

Он задыхается без воздуха, нет возможности сделать один-единственный вдох, чтобы снова жить, чтобы опять видеть. Он очень хочет жить, но не будет. Фрэнк на дне Мичигана и ничего не видит. Мимо проплывают рыбы, они плывут так медленно, что, кажется, он чувствует, как бьются их холодные сердца. Фрэнк находится на дне Мичигана, потому что совершил ошибку. Нет, ни когда уехал, нет, ни когда перестал скрываться, нет, ни когда пошел навстречу Томпсонам, нет, ни когда… ни когда… ни когда, никогда…

Вода очень холодная. Сводит скулы, и от этого больно. Только ногам тепло, бетон едва застыл, еще несколько мгновений назад он был наверху, Фрэнк был наверху, на мосту Святого Патрика.

Его глаза открыты, но он ничего не чувствует, кроме бесконечной тяжести воды, она давит тяжело, до боли, она заставляет сердце останавливаться, но оно, упорное, продолжает биться, все медленнее, медленнее, но упорствует. Сердце, не останавливайся, не останавливайся, сердце, бейся, бейся, бей…

В лунной ночи Фрэнк и Джуанна растворялись в лунной ночи… ночи… ночного города. О, нет, ради этого стоило увезти ее, и ради этого стоило рисковать собой, ради нее стоило идти навстречу Томпсонам. Ради нее, ради нее…

Очень холодно, особенно в районе груди, Фрэнк ничего не чувствует, только тяжесть воды, она уверенней, чем он, она сильнее его и сильнее его сердца.

Он пил с ней виски, играл с ней в запрещенные игры, он увез ее. Фрэнк сильнее него: у него есть Томпсоны, но у Фрэнка есть Джуанна. Она была такая нежная, страстная, светлая. Она светилась, о, она была свет, красный, яркий свет в темной ночи темного ночного города. Она была, она танцевала, она пела… Она пела о своей родине, она пела о деревне, она пела о лесе, о горах, она пела о луне, она пела о воде, о воде, о воде…

Течение – единственная остающаяся связь Фрэнка с миром, оно ласкало его, легко, игриво, оно – последнее, что он будет ощущать в этом мире. Он ведь не видит света, не слышит звука, не чувствует тепла, не может говорить, он только чувствует течение.

В новом платье она была королева, его королева, так было нечестно, он похитил ее, увез с собой! Он покупал для нее дорогие украшения, она курила лучшие сигареты, какие он мог достать, она была его королева. А у него были Томпсоны, Томпсоны, Томпсоны… Слабак!

Фрэнк молится, впервые с детства, он молится, но он молится не о себе, он потерян для всего, нет ему прощения, он сделал очень много плохого, но он просто жил, он так живет. Он так жил. Еще живет. Он молится о ней, еще несколько секунд.

Он не мог с ней больше скрываться, нельзя скрыть гору света, гору красного света в ночи, она будет привлекать, она будет говорить, она будет манить. Она слишком красива для этого мира, она стала его, но, Боже, как он мог это вынести! Он мог смотреть часами, днями, веками, столетиями на нее. Он и сейчас видит ее.

Он ни о чем не жалеет. Он за полгода получил больше, чем другой, с Томпсонами, получил за всю жизнь, чем все получили за свои жизни. Он открыл самый прекрасный ящик Пандоры в этой вселенной, он жил как царь, он был король с ней, королевой. Он был, пожалуй… был, пожалуй… есть, пожалуй, счастлив.

Последние моменты. Он видит