Читать книгу - "Хроники Эрматра - Виталий Евгеньевич Орехов"

кислоты и прочей дряни, там был какой-то ужасно грязный спирт, Стифена тошнило. Все, что он чувствовал, – бесконечную, сковывающую жажду, сухость во рту большую, чем за окном плавящийся песок пустыни под июльским солнцем. Все купе как бы пульсировало у него перед глазами: то покрывалось темными пятнами, то как будто бы каждая вещь в нем светилась. Он уже перестал понимать, что истина, а что игра его истощенного сознания. Часть его, отвечающая за возможность думать, просто отключилась. Он пытался позвать на помощь, но вагон был практически пуст, и это было полбеды – Стифен не слышал своего голоса. Ему казалось, что весь его рот и горло болят, хотелось вырвать их из себя. Казалось, что его зубы осыпаются. Он проверял их руками, а потом понимал, что и не двинул рукой. Стифен умирал. Даже тогда, в колледже, когда он был изможден и падал в обморок, ему не было так плохо. Сейчас он понимал очень отчетливо, что умирал, и умирал одной из самых мучительных смертей – от жажды. Впервые за долгое время он подумал об отце, как бы он хотел, чтобы его фляжка была тут, как бы она его спасла. Подумал, что отец очень слабо его тогда ударил. Стифен закрыл глаза. Он видел бесконечные поля плантаций от залива до моря, как он с мамой гуляет среди винограда, а папа показывает свои экспериментальные сорта, увлеченно рассказывает о новых технологиях и способах. А Стифен, маленький, стоит и смотрит на зелень, усыпанную, увешанную пухлыми гроздьями, на солнце над головой.

– Пап, а это все-все твое?

– Нет, сынок, это наше, и однажды это все станет твоим.

Он смотрит на Стифена, рассказывает маме, что и когда созревает, какие удобрения он применяет на каждом участке. На поясе у Стифена тяжелая, но очень важная фляжка с виноградной лозой, в ней – самый вкусный напиток, который он когда-либо пил. Стифен протягивает руку к поясу, но фляжки там нет, только кожа купейной полки. Что есть истина? Темнота.

Сначала Стифен ничего не ощущает, потом чувствует, как будто бы он – винокуренная машина, и его подключают к электричеству, чувствует, очень отчетливо чувствует, что ток идет по нему, начинается где-то в районе рта, дальше, по легким, вниз, ко всем частям тела. Очень осторожно он открывает глаза, поток света очень сильно сужен, в какой-то дымке он видит кого-то – светлые волосы, высокий мужчина в светлом костюме, какие-то очень мудрые глаза. Не видит даже, как будто догадывается. По капле, одна-две-три, льется вода. В руках человек держит дешевую бутылку. «Святая вода», – Стифен почти не читает, что написано на ней, как-то это осознание само синтезировалось в его голове из всего, что он видел…

– Постарайся, чтобы Дари пожил подольше, присылай ему хорошее вино, а то он умрет от своей отравы. Это очень важно. Мы еще увидимся. А истина, – сказал незнакомец, оставив бутылку на столе и закрывая дверь купе за собой, – истина, дружок, в том, что, когда тебе нужно всего две-три капли воды, тебе абсолютно плевать, что у тебя бессчетные виноградники от залива и до моря.

1933

Дно Мичигана… холод… все это будет потом… а пока он, в рваных штанах, в клетчатой рубашке, небритый, со своей вечно странной, подпрыгивающей походкой, первый раз влюбился, что стало его спасением и проклятьем, Фрэнк, надежда века, лучший питчер всех дворов Рокфорда, влюбился в Джуанну, бедную девушку из Италии, Фрэнк, один из последних, родившихся до величайшего поколения, полюбил ее черные и кудрявые волосы, ее тонкий стан, голодный взгляд, итальянский, манящий последним ароматом свежего вина, виноград для которого взрастает только на юге Апеннин, Фрэнк, одна из последних надежд века, надеющийся на счастье в мире жестокости, коррупции, сухого закона и зла, влюбился в Джуанну, дочь бывшей служанки Иффэ, убежавшей из-за Великой и бессмысленной войны «Больших Берт» и малых людей, надеявшийся уехать с ней навсегда или хотя б надолго, в красном платье ее видящий, созерцающий истинно красоту ее, как блистательный огонь алмазов, истинным лучом света, коим была Джуанна, горящая, недвижимая, живая как огонь, светом жившая и надеявшаяся так же встретить свой вечный послевоенный рассвет в глубокой старости на Родине, погибающей под итальянской гнилью фашизма, смердящего некрофилическими остатками трупа Римской империи и жмыхом худшего из вин шаха Дари, несравненно худшего того кукурузного виски, которое гнал в семейной винокурне Фрэнк, подбирающий под каждый аромат свой собственный купаж, художник и гений, бутлегер, продающий виски самому Джону Диллинджеру, понимающий всю условность временного властного ограничения закона, под надзором единственно совести своей надеявшийся прекратить заниматься тем, что является подсудным, надеявшийся, почти знавший силу решений своих, почти хватающий в руки звезды, почти готовый дарить их Джуанне, первой из итальянских красавиц Рокфорда, куда приехали гангстеры Гринвуда со своими Томпсонами, прокурорские прихвостни, симптомы позднего Гувера, не знавшего о существовании Фрэнка, по ночам читавшего Фарадея и Максвелла, в ультрамариновом угаре грезившего о прекращении этой пытки, что на 80 процентов состояла из кукурузного виски и на 20 – из нового чувства, которое он никогда ранее не испытывал, последнего чувства его, изменившего, трансформировавшего юную душу молодого несостоявшегося физика, надежу века, бросавшего мяч лучше всех соседских мальчишек в самом начале Великой войны, под свинцовым небом, покрытого тучами с самого центра озера Мичиган, безграничного оплота Штатов, Фрэнка, верившего в свою звезду и записывающего свои достижения в дневник, читала который лишь Джуанна, едва научившаяся английскому у старого пастора на задворках Рокфорда, умирающего от депрессии, города, где надежда была бесцветнее немого кино, откуда Фрэнк и Джуанна сбежали в силу обстоятельств, диктуемых не столько законом коррумпированного правосудия, сколько пулями Томпсонов, сбежали встречать весну, но не ту, о которой грезила Джуанна, но самую сухую весну Среднего Запада, оживающего под песнями Джуанны после стакана последнего из бутылей кукурузного виски брата Фрэнка, застреленного во время облавы, начатой неизвестно кем, Томпсонами или прокурором с соизволения губернатора штата Иллинойс, что для Фрэнка и Джуанны значило одно и то же, не вполне уверенных в безопасности серых и сухих стен первых небоскребов, насквозь дышавших кровью сухого закона, насквозь серых от пыли самой сухой весны Соединенных Штатов, где в это время за Фрэнком, до директивы Палаты Справедливости Эрматра, приглядывал Фраппант, знавший, что Фрэнк – почитатель Фарадея не меньший, чем архитекторы Советов, в это самое время чертившие первый проект вестибюля Метрополитена Москвы на другом конце земного шара, не большего, чем шарики в карманах демона Максвелла, станции