Читать книгу - "Панцирная пехота - Денис Громов"

весны. У них было полгода. Они этот склон утюжили лопатами вдоль и поперёк. Ежели бы им ложбинка мешала - они бы её за неделю срыли.

Я поглядел вверх.

- Она им не мешала. Она им была нужна.

Севрюк здоровой рукой потёр лицо.

- Двадцать два человека, - уронил он. - Я туда положил двадцать два человека за шесть часов.

- Товарищ капитан...

- Не надо, Ковалёв. Не утешай, - он выпрямился у стенки. - Ты мне лучше скажи, что делать. У меня приказ подняться, у меня половина людей и у меня наверху немец, который к обеду начнёт нас сбрасывать.

Я поглядел на глиняную стену - на сорок метров мокрой рыжей глины с песчаными прослойками, по которой без верёвки не пройти.

Ту самую, которую мы двое суток таскали на плащ-палатках.

- Лезть там, где нельзя, - отозвался я.

Севрюк уставился на меня.

- По склону? В сорок пять градусов, по глине, под огнём?

- Так точно.

- Ковалёв, это невозможно.

- Возможно, товарищ капитан, - возразил я. Мы это трое суток отрабатывали.

Он молчал.

- Кто «мы»?

- Второй взвод третьей роты. И четвёртая рота первого батальона, двенадцать человек. И ещё девяносто два человека из тех, кто ходил на наш обрыв в свободное время.

Севрюк долго на меня смотрел.

- Какой обрыв?

- Мы его в лесу построили, - пояснил я. - Из глины. Четыре с половиной метра.

- Четыре с половиной, - повторил он. - А тут сорок.

- Тут сорок, - согласился я. - Но глина та же самая.

Глава 7

Севрюк дал мне два часа и восемнадцать человек.

Два часа - потому что больше у него не было: по всем расчётам немцы должны были начать сбрасывать нас в реку к полудню, и он это знал, и я это знал, и мы оба про это не говорили.

Восемнадцать человек - потому что больше в батальоне на ходу не оказалось.

Из них девять были из моего бывшего взвода, шестеро - из первой роты, и трое пришли сами, из хозяйственной команды, которых никто не звал и которых Севрюк не стал прогонять.

Я собрал их под обрывом, в мёртвой зоне, где не доставали сверху.

- Слушать сюда, - начал я. - Задача: подняться на средний ярус. Не по ложбине.

- А где ж тогда? - не понял кто-то из первой роты.

Я показал ладонью на глиняную стену за спиной.

Люди поглядели.

И минуты полторы молчали.

- Товарищ старший сержант, - выговорил наконец тот же голос. - Дык там сорок метров.

- Тридцать восемь, - поправил я.

- Дык всё одно. И глина там.

- Глина, верно.

- И под огнём.

- Под огнём не будет, - возразил я. - В этом всё и дело.

Они уставились на меня.

- Соображайте сами, - велел я. - Ложбинка простреливается. Она у них пристреляна, там пулемёт стоит и ждёт, и он ждёт уже полгода. А склон не простреливается.

- А почему не простреливается?

- Потому что с гребня склон под собой не виден. Обрыв в сорок пять градусов - это мёртвая зона на всю высоту. Чтоб по вам стрелять, немцу надо высунуться из траншеи по пояс и глядеть вниз.

Ткаченко приподнялся.

- А он высунется.

- Высунется, - не стал спорить я. - Один раз. И его после этого снимут, потому что мы снизу его увидим раньше.

Я оглядел их.

- Вопрос не в том, будут ли по нам стрелять. Вопрос в том, дойдём ли мы по глине.

- А дойдём? - усомнился Гладышев.

- Не знаю.

Я это сказал честно и, кажется, правильно, потому что после этого они перестали переглядываться.

Готовились сорок минут, и эти сорок минут были, пожалуй, самой странной работой в моей жизни.

Потому что мы готовились к тому, чего никто до нас не делал.

Я в первой жизни лазал по скалам - не всерьёз, а как лазают в отпуске, с инструктором и в кроссовках. И даже того немногого, что оттуда осталось, хватало, чтоб понимать: то, что мы собираемся сделать, в мирное время назвали бы преступной глупостью.

Тридцать восемь метров мокрой глины. Без снаряжения. Восемнадцать человек, из которых лазал разве что Гладышев, и то по крыше.

И при этом альтернативой была ложбина, в которой лежало двадцать два человека.

- Товарищ старший сержант, - окликнул Кузьмин, разбирая верёвку. - А вы такое где-нибудь видали?

- Нигде не видал.

- И не слыхали?

- И не слыхал.

Он помолчал, распутывая узел.

- А чего ж тогда лезем?

Я поглядел на него.

Кузьмин был из тех, кто спрашивает не из страха, а из порядка: ему надо было понимать, во что он ввязывается, и это было правильное свойство.

- Затем, Кузьмин, что оно нигде не написано. Ни у нас, ни у них.

- И чего?

- И того, что немец наверху тоже не читал. Он держит то, что в наставлении названо направлением, доступным для наступающего. А это склон, и в наставлении он назван недоступным.

Кузьмин обдумал.

- Стало быть, мы лезем туда, куда по книжке нельзя.

- Стало быть.

- А ежели книжка права?

- Тогда мы съедем, - обронил я. - И вернёмся, и будем думать дальше. Оно, Кузьмин, не как в ложбине: со склона можно съехать и остаться живым.

Вот это, кажется, и убедило их окончательно.

Потому что до того они думали, что я предлагаю им новый способ погибнуть. А тут выяснилось, что я предлагаю способ попробовать.

Первое, что я сделал, - послал двоих вдоль уреза искать верёвку.

Верёвка на плацдарме была на вес золота: всё, что привезли, ушло на переправу, а из тех восьми лодок, что дошли, шнур сохранился на трёх.

Собрали сто двадцать метров, из них половину - обрывками по десять-пятнадцать.

Обрывки я велел связывать.

- Товарищ старший сержант, а на узлах-то оно держать не будет, - засомневался Кузьмин.

- Будет, - заверил я, - ежели вязать правильно.

- А правильно как?

Я показал.

И вот тут я в первый раз за трое суток порадовался тому, что за лето перечитал у Прохорова в тетради всё, что он туда переписывал, включая раздел про такелаж, который туда попал случайно и который я тогда читал от скуки.

Второе -