Читать книгу - "Пальто на голое тело - Ринат Рифович Валиуллин"

где каждую ночь новый ухажер. Кем могла быть в этом доме я? Настольной лампой. Пожалуй, это самое безопасное для детской психики. Я бы мечтала только о том, чтобы в один из дней меня выставили на «Авито» по бросовой цене, чтобы сбежать из этих условий. Лишь бы не велотренажером, на который Антон забрасывает каждое утро свой жирный зад и едет куда глаза глядят, то есть никуда. Взгляд его действительно был очень странный – будто сквозь. Сын у них пухляк, словно мягкое кресло с красной обивкой, в котором можно было пропасть, если присесть. Оно просто могло проглотить. Да, пасть у Матвея как у бегемота, когда он хохотал своим тонким голоском. Как из такой глотки такой бельканто, это было смешно, гораздо смешнее шутки, над которой мог ржать Матвей. Он романтик и мечтает о девушке, живущей этажом ниже. Нора – красавица. Ничто не могло ее заставить жить с таким тюфяком. «В ней есть нечто особенное, что позволяет мне просыпаться по утрам».

Еще бы, они учатся в одной школе, в одном классе и даже сидят за одной партой. Как она его терпит? Это же почти то же самое, что жить вместе. Ей на него по барабану, а он знай только предложения делает. Тупой какой-то, где фантазия, Матвей?! Отбило любовью.

Нора хочет быть популярной в сети, снимает по сотне рилсов в день. Весь ее хилый блог держится на том, что она хочет встретиться с опасным мужчиной, то преступником, то маньяком, то олигархом, чтобы испытать все, о чем она мечтала. Она все время путается в показаниях. Все ее зрители – Матвей, восемь одноклассников, дедушка, бабушка и младший брат – пребывают в напряжении и ждут развязки. Матвей переживает больше всех, он даже записался на ушу.

А вот еще парочка прошла.

«Здрасьте, здрасьте». Она – свет, он – абажур. Он ее обожает. Она просто светит. Светлана. Когда она зла, то включает энергосберегающий режим и не здоровается.

– Эта девочка сегодня светится как никогда.

– Может, влюбилась?

– Нет, просто выспалась.

В своем подъезде я узнала всех чисто случайно. Мать занималась переписью населения, а я ходила вместе с ней по всем квартирам, мне нравилось звонить в дверь – может, в предках был звонарь? Мать задавала свои вопросы, хозяева заполняли анкеты, иногда даже наливали нам чай с печеньками. Пока мать оформляла формуляры, я бродила по чужой квартире, насколько это было возможно. Если бы не эта перепись, я бы и в помине половины соседей никогда не узнала, потому что общаться без дела – та еще скука, а чего ради улыбаться каждому встречному соседу, если настроение ни к черту? Я была не из тех, кто строил из себя доброжелателя. Это только взрослые могут желать добра, хотя по факту не могут, потому что им этого добра самим не хватает даже на родных детей. Нет добра, не нажили. Или нажили, но не то.

Баба Валя, которая, видимо, давно уже жала на кнопку лифта и прислушивалась к тишине шахты, пытаясь понять: есть там кто? Никто не отвечал.

– Что там случилось, застрял кто-то? – спросила она меня.

– Света нет, лифт стоит.

– А это кто с тобой?

– Это Димон.

– Ухажер?

– Так точно, ухажер замноевич, – рассмеялась я в ладонь. Димон тоже рассмеялся.

– Так точно, рад знакомству, – хотел он взять руку старухи, чтобы поцеловать, но та отдернула ее.

– Ишь ты, – крякнула бабуля. – Ладно, пойду обратно, подожду, авось включат, я-то за хлебом хотела выйти, придется без хлеба обедать, а как есть борщ без хлеба? – скрылась за своей кожаной дверью баба Валя.

– А хуже всего – это бессонница, – снова открыла она дверь. – Доктор сказал, что это депрессия из-за одиночества. Таблетки выписал. А что толку? Опять всю ночь не спала, – сказала она в пустоту лестничной площадки, потому что мы уже были этажом выше.

– Ты что, поцеловать ее руку хотел?

– Нет, просто погадать. А что?

– Я так и подумала. Есть в тебе что-то цыганское, – посмотрела я в его большие карие глаза, которые горели под шапкой густых кучерявых волос.

– Что?

– Ты все время веселый.

– Не бери в голову, это депрессия. А ты как с ней борешься? – спросил Димон, поднимаясь за мной.

– Я не настолько начитанна, чтобы отдаваться депрессии даже осенью.

– Правильно, а то поимеет.

– Что?

– Я говорю, что депрессия – это привилегия умных, а ум еще никого не сделал счастливым, поэтому умники, а еще чаще умницы частенько пребывают в расстройстве только потому, что никто на них не обращает внимания.

– Другими словами – никто не хочет.

– «Не хочет» – здесь центральное слово, потому что как только такую умницу встретит какой-нибудь симпатичный мальчик, а ум не будет против или просто будет спать после долгой бессонницы, то сразу все встанет на свои места, то есть в душе найдется место для безумной любви.

– Ничего не поняла, но ладно, – ответила я без особого интереса. Сейчас он мне вообще не нравился. Вот именно после этих речей. Я не люблю пустословие. Димон, дурак, не видит.

– Каждый уважающий себя человек должен пережить депрессию хотя бы раз в году, а то и чаще, а иначе откуда взяться уважению. Что это за жизнь, если ты каждый день счастлив, это уже не жизнь, а сплошное издевательство над окружающими.

– И что тогда, по-твоему, депрессия?

– Депрессия – это состояние, когда очень хочется отвести душу, но, куда бы ты ее ни отводил, ей все не нравится…

– Похоже на правду, но мне пока все нравится.

– Это просто потому, что ты всем нравишься.

– Димон, ты стихи случайно не пишешь?

– Пишу, а что?

– В этой квартире тоже поэт один жил.

– Известный?

– Не очень. Он писал стихи инструментам.

– Инструментам?

– Ну да. Разве ты не знаешь балладу о молотке?

– Я прямо представил: «Бить или не бить, вот в чем вопрос».

Димон рассмешил меня и снова начал нравиться. Я как царевна Несмеяна, в которой надо постоянно поддерживать настроение, чтобы не упало и не пошел соленый дождь.

Я сразу вспомнила тот день. Мы зашли с мамой в триста сорок четвертую, там было очень чисто и ни одной лишней детали, настолько все вылизано, что я невольно почувствовала себя здесь лишней, будто со мной в эту квартиру пришел хаос…

Мать села с тетей Нюрой на кухне, она начала заполнять анкету. Тут появился дядя Вася в трениках и майке, в руках у него были пассатижи. Он долго смотрел на нас, но подходить не