Читать книгу - "Маньчжурский гамбит. Том 8 - Павел Барчук"

что-то, чему я не нашёл названия. То, что бывает только у родителей, когда они понимают, что дитя выросло и уходит.

— Упрямая, — произнёс он хрипло. — Как решит, так и будет. Хоть кол на голове теши. Вся в мать.

Потом повернулся ко мне.

— Принимаю, — сказал он. — Присылайте сватов, князь. Завтра поутру. Только есть одна просьба.

Соломон поднял палец. Жест был знакомый — так он всегда переходил к условиям сделки.

— Я с вами не поеду. Не сейчас. У вас, Павел Александрович, всё просто: продал лесопилку, собрал людей — и в путь. А у старого Соломона, — он обвёл рукой кабинет, — сорок лет жизни в этой лавке. Векселя, закладные, товар, должники. Такое за месяц не продаётся. Да и за год не продашь, если делать по уму, а не за бесценок.

— Понимаю, — кивнул я.

— Вот и хорошо, что понимаете. — Блаун откинулся на спинку дивана. — Рахиль поедет с вами. С мужем, как положено. А я останусь. Закрою дела, продам, что продаётся, остальное пристрою. Потом приеду. В Шанхае у меня есть кому написать, встретят вас как родных. Это я вам обещаю. Но и вы пообещайте, что будете приглядывать за девочкой. Вахмистр ваш больно суров, этого не отнять. Если кому голову пробить, уж простите, ни на секунду не усомнится. Но жизнь — штука сложная. Иной раз надо не кулаками, а словом поработать. И тут вся надежда на вас.

Я поднялся, протянул ростовщику руку.

— Договорились, Соломон Маркович. Буду бдить в оба глаза. Не переживайте.

Ростовщик тоже поднялся, пожал мою ладонь. Крепко, по-мужски. Потом глянул на Тимоху, который всё ещё стоял в дверях с таким лицом, будто его только что помиловали на эшафоте.

— А ты, казак, чего застыл? Подойди. Дай хоть обниму тебя, по-родственному.

Вахмистр подошёл к Соломону, они и правда обнялись. Картина выглядела слегка фантасмагоричной. Здоровенный, как медведь, Тимоха облапил старого еврея так, что со стороны казалось, будто он его сейчас раздавит.

Потом начались поклоны, прощания и даже слёзы. Рахиль плакала от счастья, Соломон — из-за предстоящей разлуки с дочерью, Мойша, явившийся, чтобы нас проводить, — на всякий случай. Если хозяева рыдают, кто он такой, чтобы не заплакать с ними?

Обратно ехали неспешно. Мерин трусил по укатанной колее, полозья посвистывали, над Харбином висела чёрная морозная ночь с крупными, какими-то неправдоподобно яркими звёздами.

Тимоха на облучке не умолкал.

За всё время нашего знакомства я ни разу не слышал от вахмистра столько слов подряд. Пластун, который обычно был молчалив и сдержан, сейчас тараторил как заведённый. Что дом в Шанхае снимать надо непременно с печкой, потому как Рахиль Соломоновна к сырости непривычная. Что венчаться следует в хорошей церкви, а не абы где. Что Соломон Маркович, если присмотреться, вовсе не такой уж лис, а человек вполне душевный. Обнял же.

— Душевный. Пока ты к его денежкам ручища не протянул, — усмехнулся я. — Только положишь глаз на Соломоново имущество, он тебе душевно этот глаз выколет. И ручища оторвёт, чтобы для надёжности.

Казак на секунду притих, потом хмыкнул и снова начал рассуждать. Теперь уже про детей. Сколько их должно быть и как называть. Вопрос веры тут, конечно же, не обсуждался. Но я, если честно, в глубине души подозревал, что Соломон Маркович непременно кого-нибудь из внуков воспитает в традициях отцов. Вернее, в его случае, в традициях матерей.

Гастон, сидевший рядом, молчал. Дождался, пока Тимоха выдохнется и переключится на лошадь, и только тогда заговорил.

— Князь. Пока мы едем. Хочу поговорить о машине.

Этого я ждал. Не сегодня, так завтра француз спросил бы. Танк — его единственная любовь в этой жизни, если не считать вина и, пожалуй, драк.

— Говори.

— Ты продаёшь лесопилку. Увозишь людей. — Гастон смотрел прямо перед собой, на спину Тимохи. — Что будет с «Рено»?

— Отдам Бао. Вместе с лесопилкой. В придачу.

Француз повернулся ко мне. Медленно.

— В придачу, — повторил он. — Как мешок с опилками.

— Как самый дорогой мешок с опилками в Маньчжурии, — уточнил я. — Гастон, подумай сам. Куда мы его потащим? Через море? На корабле?

— А почему нет? — Танкист пожал плечами. — Семь тонн. Любая портовая стрела поднимет. Мы в девятнадцатом такие же машины грузили на пароходы в Марселе. Целыми партиями. В Одессу, к вашим белым.

— И знаешь, где теперь эти одесские «Рено»? У красных. В Сормове с них копии снимают. Так что пример неудачный.

Гастон скрипнул зубами, но промолчал.

— Дело не в тоннах, — продолжил я. — Дело в бумагах. Откуда у русского беженца французский танк? Ты сам помнишь, с какого поезда мы его сняли. Японцы тоже помнят. Я планирую завершить своё путешествие в Аргентине и осесть там. Из Шанхая до Буэнос-Айреса ближе всего через Иокогаму, Гонолулу и Панаму. Два месяца пути. Три порта, не считая канала. А канал, Гастон, это американская военная зона. Там каждый ящик весом в семь тонн вскроют из чистого любопытства. И что они внутри найдут? Сельскохозяйственную машину?

— Можно снять башню…

— Можно. А потом объяснять аргентинской таможне, зачем частному лицу бронированный трактор. — Я покачал головой. — Человек с танком в чужой стране — не хозяин. Он мишень. Первое же правительство машину отберёт и ещё спросит, зачем привёз. Запчастей к «Рено» там нет и не будет. Через год он встанет намертво, и ты будешь сидеть рядом с мёртвым железом и пить с горя.

Француз долго молчал. Потом спросил глухо:

— А в Шанхае? Продать?

— Кому? В Шанхае японцев больше, чем в Токио. Свою машину они узнают с первого взгляда. Зато во всей армии маршала ни одного танка нет. Ни единого. Губернатор станет первым человеком в Маньчжурии, у которого он есть. За такое, Гастон, дают не деньги. За такое дают спецвагон до границы и охрану, которая не задаёт вопросов. Это дороже любой выручки.

Гастон отвернулся. Уставился в темноту, на заснеженные крыши Пристани, проплывавшие мимо. Я не торопил. Человек прощался с мечтой, нельзя ему мешать.

— Ладно, — наконец произнёс он. — Но заводить его для губернатора буду я. Сам. И покажу его людям, как с машиной обращаться. Не хочу, чтоб её угробили в первую же неделю.

— Договорились.

— И табличку сниму. Заводскую. С номером.

— Снимай.

Снова помолчали. Тимоха на облучке мурлыкал себе под нос что-то казачье, бесконечно довольное.

— Я с тобой, князь, — сказал Гастон. — В Шанхай. И дальше.

Произнёс он это буднично, будто сообщал, что согласен на ужин. Но я-то понимал, чего ему стоило это «дальше».

—