Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

так стыдно за этот поступок, и перед клиентами тоже было неловко, – в общем, тюльпаны снова начинали накапливаться, и пришлось искать уже других клиентов, покупать другие ведра и снова заключать договора, и привет: меньше двадцати в день – считай, нарушила обязательство, а нарушать обязательства Ина не должна, потому что это единственное, что она в себе еще более-менее уважает.

Ей было немного легче в те периоды, когда договоров, накладных и заказов не было, – следовательно, не было и обязательств. В самый первый беззаказовый свой период Ина после работы (тогда она еще работала в небольшой аккаутинг-компании почасовым фрилансером) часами сидела у метро с охапками цветов – тренировалась преодолевать стеснение и неловкость, рассчитывая, что это способ избежать наказания. Но все равно ей было так стыдно за то, что она, как бабка-алкаш, сидит у метро, что дома все стало ломиться тюльпановыми полями, там натурально была маленькая Голландия – не хватало только десятка пряничных мини-мельниц, присобаченных к потолку как самой незахламленной части пространства. Впрочем, и оттуда что-то начало проклевываться. Ина поняла, что испытание уличной торговлей она не выдержит никогда, и вывозила цветы ночью на машине тайком на свалку, стыдилась этого, возвращаясь, находила новые тюльпаны, находила новые оправдания клиентам о том, почему отчеты не подготовлены. А как их подготовишь, когда всякий раз, когда садилась за отчет, неизменно думала: какой стыд, вот сказала же, что завтра все будет, но завтра не будет никогда – и чувствовала, как ее хлещут по коленям тяжелые, почти свинцовые лианистые стебли, моментально заполнившие все место под столом.

А потом начались те протесты, и было совсем ужасно: Ина поддерживала протестующих, но выходить в эту веселую толпу, как назло, карнавальной пестрой лентой кружащую по ее району, оправданно боялась. У нее была какая-то кривая эмигрантская виза художника, которым она по сути не являлась, и было дико страшно, что упекут в полицию, начнут проверять, и гудбай Америка о. Все, что она могла, – это, обливаясь потом от стыда, раздавать протестующим охапки цветов. Однажды она выбежала в магазин за сметаной ровно за пятнадцать минут до комендантского часа (его нарушать она тоже боялась, а ситуация была критическая – сделала салат, а сметаны нет), а когда вернулась, возле ее дома уже была толпа с мегафонами и велосипедными гонцами. Подслеповато щурясь в бело-синих огнях полицейских сигнальных сирен, Ина стояла на обочине с банкой белой позорной сметаны и ненавидела себя и свою мелкую, мерзкую трусость такой жирной земляной ненавистью, что хотелось обмазать сметаной голову и стоять так, пока все репортажные фотографы города не отщелкают все свои пленки. А потом объявить себя новой Мариной Абрамович и таки поступить в ту арт-школу. Мечты, мечты. В реальности Ина простояла со своей чертовой сметаной на обочине с полчаса, пока не проехали последние полицейские машины, и на подгибающихся ногах (она знала, что́ будет ждать ее дома) поднялась в квартиру. Салат она съела с оливковым маслом. К сметане прикасаться было стыдно, словно она впитала в себя энергию протеста и стала арт-объектом, принадлежащим кому-то более талантливому, смелому и сообразительному, чем Ина. А чужое брать нельзя, тем более – чужие арт-объекты. Место такой штуке в холодильнике, пока не объявится хозяин. В Ине этого хозяина точно не было и вряд ли будет.

Со временем она бросила фриланс и тогда уже, наловчившись держать тюльпаны в относительном хрустящем здравии при помощи какой-то цветочной еды, поставляемой в магазин «Домашнее депо» в праздничных оранжевых пакетах, развезла сэмпловые букетики в ряд цветочных магазинов города. Если вокруг тебя разрастается катастрофа, существующая в режиме бесконечного накопления, нет способа избавиться от нее иначе, чем через призрачную механику капитализма. В прошлом левая радикальная журналистка, теперь Ина обслуживала капитализм, но хотя бы не таким опосредованно-мерзким образом, как через финансовые отчеты и таблицы; по крайней мере, она не чувствовала отчуждения от производимого ею продукта. Более того, этот продукт был – она сама. Отчуждение, скорей, возникало по мере избавления от нарастающего продукта – но облегчения оно не приносило, потому что «ее самой» было слишком много, следовательно, вся эта «она сама» перестала иметь значение, оказавшись неисчерпаемым и поэтому неважным источником.

Друзья со временем привыкли к тому, что Ина продает тюльпаны, и никто даже не поинтересовался, откуда она их берет. Иногда подшучивали в компаниях – о, у нас тут есть прекрасная цветочница. Да ладно, ты правда торгуешь цветами? Да, улыбается Ина, знаете это новое местечко «Кофе и растения»? Правда знаете? Если ей удавалось достаточно долго имитировать гордость, эта фальшивая гордость прирастала к ней, как маска, и тюльпанов становилось меньше на два-три ведра. Это вдохновляло Ину – но потом начинало беспокоить: еще чуть больше гордости, понимала она, и мне придется думать, где взять еще цветов, иначе они разорвут контракты и нечем будет платить за квартиру.

На это все она жаловалась только ближайшей подруге.

– Я хочу завязать, – признавалась она. – Но клиенты, понимаешь, ждут. Надо это как-то постепенно делать. Постепенно снижать количество поставок. А чем я буду заниматься потом? Денег у меня нет. Накопила, может, на месяц. Но что я буду этот месяц делать?

Тут она осеклась, потому что хотела сказать «что я буду делать с цветами».

– Ты должна понять, чего ты хочешь, – сказала подруга, которая явно стащила эту фразу у собственного терапевта. – Ты должна слушать себя. Найти в себе тот голос, который принадлежит именно тебе, и выделить его из этого хора.

Как Ина ненавидела всю эту эзотерическую чушь, кто бы знал. Она прислушалась к себе тем не менее. Ненависть шла по ее телу таким же чугунным поездом, как и стыд, ровно вниз, и, между прочим, отлично давила встречную, мягкую пока что, мурену самоуничижения.

«Надо не бросать эту подругу, – поняла Ина, вообще-то с легкостью бросающая какую угодно подругу. – Все, что вызывает ненависть, может помочь мне завязать».

Лето было жарким и душным, как обычно. Ина сидела за уличным столиком «Кофе и растений» и думала о том, как бы соскочить. Однажды у нее сгорели уши: вспышки на солнце, цикл небывалой активности светила. Иногда ей звонили родители и ненавязчиво, будто бы не осуждая, с подчеркнутым отсутствием любопытства интересовались: как дела, какие планы, все еще торгуешь цветами, откуда это у тебя, мы же никогда таким не увлекались.

Ина не могла признаться, откуда это у нее. Возможно, признаваться имело смысл посторонним людям – но не вовлеченным во всю эту дрянь, как, скажем, продавец благовоний.

Специально для этого