Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

Тут он схватился за сердце и медленно-медленно, как в очень плохом кино, сполз вниз, помогая себе руками и туго наглаживая ими бесполезный воздух.

Оказалось, что все, что Джо считала плохим кино, было обычной жизнью.

Полицейский немного посучил ногами и затих.

Джо присела и потрогала полицейскому шею. Шея была теплой, но в ней все было пусто и ничего не билось, не толкалось в пальцы. Тут она поняла, что так и не переспросила, как его зовут. Да, он показывал значок – но теперь ей придется пошарить у него по карманам.

Вместо того чтобы шарить по карманам мертвого человека, Джо накинула плащ, вышла на улицу – как есть, в домашних тапочках – и задрала голову. В окне пятого этажа дома напротив, голый по пояс, стоял огромный чернокожий мужчина в сверкающей миллионами золотых зеркал маске-шлеме виторогого быка и пел свою песню ненависти.

Заметив Джо, он снял шлем и посмотрел точно на нее. Его рот был вымазан каким-то белым ритуальным веществом, может быть, специальной известкой, которая, вероятно, помогала ненависти безболезненно катить наружу.

Джо замедленно, как во сне, подняла руку и помахала ему, ощущая, как в ноябрьском вечереющем воздухе лопаются летучие льдинки-невидимки. В ответ он вопросительно кивнул белым подбородком. Джо показала ему три пальца; это выглядело как немножко расширенная, дополненная победа.

Он ухмыльнулся в ответ и надел голову быка обратно.

Джо отвернулась и пошла домой – снова, уже в третий раз, звонить в настоящую полицию.

Iris

Ина продавала тюльпаны, хотя жила в городской квартире, – никто не знал, где она их брала. Но никто и не спрашивал, спрашивали обычно про другое. А лучше бы спросили про чертовы тюльпаны, ненавистные тюльпаны, завтра снова тюльпаны, и послезавтра снова, и я виновата, и это снова моя вина, какой стыд.

Проснулась в шесть, теперь уже не поваляешься до десяти, загрузила в машину восемнадцать ведер. Кафельно-белые – для двух цветочных магазинов в туристическом центре города, простые пластиковые черные – для трех продуктовых магазинов с цветочным отделом (с этих обычно лучше начинать, они круглосуточные), одно терракотовое ведерочко для нового хипстерского бутика «Кофе и растения». Его она любила больше всего и иногда, ввалившись с летнего пылу-жару с ведерком в обнимку и небрежно схваченными скрепкой накладными, трепещущими, как белый веер, подмигивала веселой черной девчонке, протирающей пульсирующий зеркальный бочок кофемашины, и та отвлекалась на пять драгоценных своих досменных минут, чтобы смешать ей «золотой латте» с медом: облагороженная быстрорастворимая куркума, розовые лепестки, нежнейшая пудра прополиса; и сидела за кругло-ажурным чугунным столиком с утренней газетой, представляя себя не собой, а хотя бы и этой жаркой пудрой, молотой пылью корешка златого, на корешке златом сидели царь-царевич, король-королевич, а кто еще сидел, женщинам здесь не место.

Вот было бы место таким женщинам, как она, – сидела бы тут с раннего утра среди растений с ноутбуком и, скажем, писала… ну, не стихи, какие стихи, зачем и для кого теперь стихи, есть кому сейчас писать про женщину и ее место. Куда ни глянь – всякая пишет про женщину и место, нет-нет, чужой опыт, стыдно в такое лезть, ее во всем этом нет. Да хотя бы просто копирайтинг какой, рекламные тексты бы писала – вот, тем же цветочным магазинчикам, даже этому самому. Но не подойдешь же, не спросишь, нужен ли им копирайтер. Наверняка уже есть – юная веселая первокурсница с острыми зубами, напоминающими морские раковины, а не это вот непонятное, невыспавшееся, круглосуточное, как далекий магазин в чужом районе. Волна стыда прокатилась жарким шаром по ее телу – похожая на нежелательное сексуальное возбуждение, ускоренный панический ком в горле и опоздание на последний поезд в мерзком сне; она сжала газету, как будто намереваясь прихлопнуть ей муху. На какой-то момент она даже расстроилась, что в кафешке не вьются мухи, – хотя, казалось бы, среди кофе и растений почему бы не расплодиться мушкам-спасительницам.

«Снова, – подумала она, сглатывая волну, как ядовитую слюну. – Снова оно, мерзость, мерзость, стыд, я тут всему чужая, совершенно ненатуральный для этой кружевной красоты элемент, почему всегда так, почему я просто обслуживающий винтик и никогда не эти легкие красивые первокурсницы в шляпках из газет, какой стыд, какая нелепость, это пять, это точно пять».

Как назло, в уже открывшееся кафе завалилась троица именно таких первокурсниц, уже поджидающих свои летние пиар-практики в таких вот модных заведениях, – скрипучие визгливые голоса, летние трикотажные туфли на плоской деревянной подошве, хештеги и кудри. Устыдившись, она с шелестом расправила кулак с отпечатавшимися на нем баскетбольными футболками вчерашнего матча и бочком направилась к выходу, стараясь не задеть капюшоном флотилию крепеньких мини-суккулентов на оконных полках.

Дальше уже было проще: пара маленьких уличных рыночков, туда развезла остальные ведра. Там сразу наличными платили, совсем немного, она однажды была с подругой (увязалась, обожала эти небольшие рынки в дальних районах, а на метро тащиться побоялась), и та удивилась, почему так немного, так же не сделать хорошего бизнеса, если уж выбрала такой бизнес. И вот что за мерзкий вопрос, как вообще можно задаваться вопросами о том, за сколько ты продаешь такие вещи. Такие тонкие, гадкие вещи тюльпаны, упираются и гнутся, как тугие гусиные горла, стрекотные, стремные, и скользят, и переплетаются, как Инины пальцы в момент разговора с торговцем благовониями: мы все знаем, что́ он на самом деле продает и для чего прикрытие эти благовония. Но и у нее прикрытие. У всех прикрытие, только знают об этом лишь те, кто пытается это прикрытие как-то монетизировать, чтобы – выжить? Ну нет, вряд ли. Что-то другое нужно для того, чтобы выжить.

– Я понимаю, откуда ты их берешь, – говорит продавец благовоний. – Я что, слепой, что ли. И не такое видел. Короче, я беру два ведра по пять, и если ты что-то вякнешь, то будет одно ведро по пять, но только одно.

Ина хочет что-то вякнуть. Но она не находит нужных слов. Потом, уже дома, конечно же, она будет во всех возможных цветочных красках репетировать все, что она могла бы вякнуть. Но как можно назвать репетицией то, что никогда не приведет к премьере, этот жалкий коммуникационный постфактум, эту отрыжку несказанного вовремя?

Вот оно снова, думает Ина, кивая продавцу благовоний, господи, как это все противно, мерзкая, мерзкая, жалкая курица.

Она же, пока еще не стала курицей, а была бойкий ощипанный цыпленок, вот с такими же ребятами тусила в чужих