Читать книгу - "Некоторые вещи уже произошли - Татьяна Михайловна Замировская"

Но работало это все-таки немножечко не так: после того как они поцеловались, тюльпанов не было. Это удивило Ину, потому что в прежние времена поцелуи вызывали такой потоп тюльпанов, что Ина уже с год ни с кем не целовалась. Да и в этот раз она пошла на такой шаг только потому, что поняла: Брайан вывезет все тюльпаны, которые спровоцирует их сближение, и она сможет, наверное, снова немножко отдохнуть.

Но дома не было ни цветочка. Можно было даже наконец-то убраться в квартире и расчехлить купленный три месяца назад пылесос, который так и стоял в запечатанной коробке и использовался вместо туалетного столика.

Утром позвонил Брайан.

– Что, закончились деньги у твоего мертвого миллионера? – спросил он.

– Откуда знаешь? – строго спросила Ина.

– А у тебя голос такой, свободный, что ли. Видно, как эти цветы тебя достали уже.

– Угу, – сказала Ина. – Достали, суки.

– Я не миллионер, – сказал Брайан. – Я бедный музыкант. Это ужасно пошло звучит, я знаю. Но я имею право так говорить, я вполне профессионал, хоть тебе это и неинтересно, конечно, на тебя миллионеры западают, а тут какой-то кларнетист сраный.

– Ну хорошо, пригласи меня на концерт, – смилостивилась Ина.

Когда Брайан первый раз остался у нее на ночь, Ина поначалу ужаснулась: зачем она на это пошла? Она точно знала, что́ произойдет – она снова будет думать про свое тело, рассматривая его своими безжалостными мысленными приборами жестокого ночного видения с потолка, как распятую бледную бабочку-сметанницу, усыпанную коричневыми родинками, словно пыльцой. Он будет видеть это тело, сжимать его пальцами, она будет думать о том, что именно он видит, а чего пока еще не видит, но увидит уже утром, но утром ему будет не до рассматривания Ины, потому что они проснутся все заваленные тюльпанами, как в похоронном зале. Такое уже было с Хосе. Пришлось как-то убедить его, что он напился до такой степени, что, когда утром приехали грузчики, разбудить его не было никакой возможности. Хосе тогда недоверчиво спросил, какого хера грузчики прямо домой приехали, но Ина, у которой был дар убедительно врать не задумываясь (и за это ее всегда наказывали, конечно же), подняв брови, сказала: так это потому, что склад сгорел вчера, а цветы надо было куда-то деть, разовая история, форс-мажор, я же тебе в баре вчера говорила, что у нас на цветочном складе пожар.

Но в этот раз, когда Ина проснулась, вокруг не оказалось ни единого тюльпана.

Ина попыталась вспомнить ту волну, которая всякий раз затапливала ее целиком и переворачивала бронированной спиной кверху. На секунду ей показалось, что можно вызывать физиологически, воскресив ее из памяти тела про волну, – так рука, например, может притвориться, что сжимает фантомную гантелю. Ина напряглась, пальцы ее задрожали, но лишь покатался в самом подвале тела какой-то теплый стеклянный шарик туда-сюда и беззвучно застыл.

Ина поднялась и тихо пошла на кухню. В белом винном бокале, накренившись под каким-то немыслимым углом, как дирижерская палочка, стоял синий ирис. Это Брайан принес вечером.

Благословлены иметь тебя в своей жизни

Не наступите на моего воображаемого жука! – снова закричал маленький Эл за ужином, когда старшие, ошарашенные полураспадом очередного элемента ритуальной еды в печи, растерянно топтались вокруг пылающего ада.

– Он не воображаемый, – скривилась Джей. – Просто залетел жук на огонек.

– Да осторожно же, коровы! – закричал Эл. – Вот почти наступили! Не надо, не надо, не надо!

Джей выскочила из-за стола и точным ударом расплющила крошечного золотистого жука, переливчато застывшего на тонком стыке половиц.

– Аааааааа! – басом заорал Эл.

– Видишь? – Джей с грохотом вернулась за стол. – Это был не твой воображаемый жук. Это был просто жук.

– Воображаемый! – заорал Эл.

– Тогда почему он сдох?

– Потому что я его точно вообразил!

Ну и что, ну и что. Насильственная смерть как единственный способ верификации воображаемого – этим Джей уже было не удивить.

Тем летом Джей окончательно поняла, что находится в секте. После этого осознания она принимала все происходящее вокруг со злобным смирением.

Интернет в доме был ограниченный (тоже один из признаков секты), искромсанный и зауженный воронкой «родительского контроля», поэтому все, что он пропускал, в целом не противоречило правилам секты.

Сделав запрос в городскую библиотеку и дождавшись своей очереди, Джей получила доступ к библиотечным компьютерам и за максимальные доступные ей три часа переписала в тетрадку тщательно нагугленные признаки и правила сект.

Да, все совпадало. Оказывается, Джей выросла в секте. И строгость была во всем, и ритуалы были повсюду, и никакой живой чувствующей души не могло вырасти в этом аду.

Их в этом конкретном отделении секты было всего лишь шестеро: четверо младших и двое старших и главных (иерархия – тоже важный признак): он-Горовиц и она-Горовиц. Возможно, Горовицы были брат и сестра, выращенные в похожей секте, – они были чем-то похожи, одинаково бубнили, одинаково кричали, одинаково хмурились. Горовицам-старшим нужно было безоговорочно подчиняться, за неподчинение применялись различного уровня дисциплинарные взыскания – часто, например, самое бесчеловечное, имитирующее отлучение от секты, когда с тобой просто прекращали разговаривать, но продолжали кормить и распределяли паек молча.

Джей и еще двух младших постарше ее, вероятнее всего, украли в детстве и передали Горовицам на воспитание.

Пятилетний Эл – другое дело. Джей помнила, как он появился, его родила она-Горовиц. Вначале рожала дома, орала страшно, часами лежала безрезультатно в ванне и все заглядывала себе под колени, не пошел ли Эл наружу, но потом он-Горовиц устроил скандал и отвез ее в клинику к таким же, как она, и уже через два дня домой принесли молчаливого и тонкого, как спагетти, Эла.

Ритуалов в их секте было огромное множество.

По вечерам все непременно собирались за столом полным составом и ели вместе, еда была всегда разная, но чередовалась. Иногда она-Горовиц лепила шарики из мяса – где она брала мясо, вопрос. Иногда, в дни, когда требовались особые, высокого свойства ритуалы, она приносила голое животное или птицу, четырехлапое что-то, укладывала в раковину. Ждала, пока все стечет, наверное, потом наносила какие-то швы, метки, знаки и отправляла в печь.

Потом все садились за стол, где иногда посередине царило это уже коричневое животное, наряженное во вспученный кожаный сарафан, полежавшее в печи в масляной бане; от него полагалось отламывать конечности, и выходило по одной для каждого младшего. Голова полагалась непонятно чему, ее уносили, и, наверное, где-то (в подвале?) был склад таких голов. Тоже для ритуалов, вероятно.

Во время таких церемоний полагалось разговаривать на одни и те