Читать книгу - "Помещица - Алёна Цветкова"

за собой никакого шопоголизма, но от местных прилавков приходилось оттаскивать себя почти так же, как барон Мюнгхаузен, из канавы. За шиворот.

А потом я добралась до порта... На сам берег меня не пустили, кругом все было огорожено высокими деревянными заборами. Но чуть подальше и повыше предприимчивые саратовские ребята предусмотрели специальную площадку, которая позволяла любоваться картиной портовой жизни. И стоило это всего три копейки с носа.

Никогда не видела ничего подобного. Каменные пристани, к которым были пришвартованы очень разные суда и суденышки. Больше всего меня поразили самые настоящие пароходы с огромными гребными колесами и трубами, из которых шел черный дым от горевшего угля. Они гудели низко и громко, пугая птиц и закладывая уши даже на смотровой площадке. Страшно представить, что слышат рабочие, снующие по пристани с грузами, как муравьи.

Мне страшно захотелось покататься на таком пароходике. Но пришлось отложить покатушки до завтра, пассажирские пароходы принимали на другой пристани. Здесь, в порту, они просто не смогли бы пробиться сквозь огромные баржи, заполонившие все видимое речное пространство. Их называли белянами, и их длина могла быть аж до ста аршин. Беляны считались одноразовыми баржами. Их собирали из дерева, загружали, сплавляли вниз по течению и там разбирали. Потому что тащить такую махину вверх по течению было не под силу даже самому большому пароходу.

Были баржи и поменьше. И деревянные, и даже железные. Последние появились совсем недавно, и их таскали по реке те самые пароходы, которые привели меня в восторг.

Крутившийся тут же шустрый мальчонка в коротком зипуне и огромном картузе, висевшем на оттопыренных ушах, за копейку выложил нам весь расклад. Но тараторил так быстро, что я запомнила не так уж и много.

На следующий день, мы с Груней посетили Саратовскую крепость... Да, в этом мире Саратов был приграничным городом и до того, как был заключен мирный договор с Тартарией, здесь находился главный форт-пост российской империи в Поволжье.

А вот на пароходе покататься не удалось... Частный найм был мне не по карману, а экскурсионных пароходов никто не предусмотрел. Те, что возили пассажиров из Саратова в Укек, мне совсем не подходили... Я, конечно, очень хотела поехать в Укек, но завтра утром мне нужно было отправляться в поместье. Я уже заплатила полтора рубля за карету и два возка, которые доставят нас до дома, и не могла позволить себе потерять эти деньги.

Но я клятвенно пообещала себе, что при первой же возможности отправлюсь на другой берег Волги, в неведомую Тартарию. Правда, я еще не знала, что для этого требуется заграничный паспорт. Я-то думала, что их еще не придумали.

Зато на пристани я увидела крохотный белый пароходик с очень знакомым названием «Ласточка». Даже не по себе немного стало.

ГЛАВА 25

В гостиницу мы вернулись в сумерках. Хотя в Саратове теплее, чем в Москве, и весь день светило солнце, но темнело все равно очень рано.

Я страшно проголодалась, за весь день у меня во рту маковой росинки не было, потому что все деньги я спустила еще утром, в самой первой лавке. Поэтому первым делом потянула Груню в трактир.

Сегодня утром мы завтракали в ресторанчике, и нам пришлось почти сорок минут ждать омлет, кофе и булочки. Оказалось, что своего повара в гостинице нет, не тот уровень. Здесь останавливаются только обедневшие дворяне вроде меня и моего отца. И получив заказ, официант бежит в ресторан на соседней улице. Поэтому и приходится очень долго ждать. Зато есть кухарка, которая готовит для трактира в огромных котлах ограниченный набор блюд. И очень вкусно готовит, я уже убедилась в этом вчера вечером.

Как ни странно, Груня даже не возмущалась. То ли устала, все же ей много лет, то ли ей тоже не понравился остывший завтрак.

Мы спустились с крылечка вниз, и уже хотели войти внутрь, как я вдруг услышала, как кто-то громко, навзрыд рыдает под облетевшим кустом, росшим чуть в стороне. Это определенно был ребенок. И я не смогла пройти мимо. Слишком уж горько он плакал. Словно с ним приключилось что-то очень страшное.

- Я сейчас, - кивнула Груне и вломилась в кусты. Там, среди жухлой листвы и засохший крапивы лежал тот самый мальчишка, который в порту рассказывал мне про корабли. Я узнала его по оттопыренным ушам и тому самому картузу, который сейчас упал с его головы и лежал рядом. Присела и тихо, чтобы не напугать произнесла, - привет. И что ты плачешь?

Мальчишка на миг замолчал, поднял голову и взглянул на меня полными слез распухшими глазами. А потом снова зарыдал с новой силой.

- Эй, ты чего? - тронула я ребенка за плечо, и он никак не отреагировал. Просто продолжал лежать и плакать. Но когда я попыталась перевернуть его, как свернувшегося клубочком ежика, он резко дернул всем телом, сбрасывая мою руку. - Ну, что ты плачешь-то?

- Пустите меня, госпожа, - Груня подошла и хмуро взглянула на мальчишку. - Я узнаю, что случилось.

Не дожидаясь ответа, присела рядом на корточки, а потом одним, неуловимым движением, подтянула мальчишку к себе и, через миг, уже обнимала его держа на коленях. И этот ушастый бедолага, тут же вцепился в мою сиделку, как в родную мать и принялся поливать слезами ее пальто.

А после того, как она спросила его, что случилось, принялся рассказывать, икая и захлебываясь слезами.

Оказалось его мать работала в гостинице кухаркой и тайком подкармливала его остатками еды. Хозяину же подобный расклад не нравился, и он несколько раз сделал внушение кухарке, что если заметит мальчишку, то поколотит его, а саму работницу вышвырнет прочь. Это, собственно, сегодня и произошло.

И пока мальчишка рыдал в кустах, его матушка собирала вещи, чтобы уйти. Они с сыном жили в каморке при трактире и совершенно не понимали куда теперь податься.

- А где же твой отец? - проворковала Груня, приглаживая торчащие в разные стороны вихры.

- В прошлом годе умер, - всхлипнул ребенок, - он бурлаком был...

Бурлаки... На меня будто холодную воду вылили... Бурлаки на Волге.

И перед глазами встали измученные непосильной работой мужчины в грязных оборванных одеждах, с трудом бредущие по иссушенному до желтизны берегу Волги под белым от палящего солнца небом.

Репин ведь написал свою знаменитую картину примерно в то время.

- Это просто ужасно, - прошептала я. В горле резко пересохло. Как-то совсем забыла я о