Читать книгу - ""Фантастика 2026-34". Компиляция. Книги 1-22 - Сергей Чернов"

— Открывайте, это Ковалевский! Группа уничтожена, образцы спасены! Со мной старший проводник, личный контракт по спасению персонала! Живее открывайте!

Шлюзовая плита с шипением стравила избыточное давление и плавно ушла в паз.

Дезинфекционные форсунки обдали вошедших едким облаком антисептического пара, сбивая радиоактивную пыль с брезента. Внутренний тамбур щелкнул ригелями, выпуская их в узкий, ярко освещенный коридор мобильной лаборатории.

Здесь царил совершенно иной мир, от которого наемник успел отвыкнуть за долгие недели рейдов: ровный гул климатических установок, яркий белый свет люминесцентных ламп, запах медицинского эфира, чистого спирта и свежезаваренного сублимированного кофе.

Ковалевский, не оглядываясь, потащил свой опечатанный кейс в сторону препаровочной, а Шрам, тяжело ступая коваными подошвами по рифленому алюминию пола, свернул в кают-компанию персонала.

В тесном отсеке, служившем ученым одновременно столовой, комнатой отдыха и штабом дежурного караула, повисла немая, тяжелая пауза.

За столом сидели трое: два немолодых доцента в белых халатах поверх шерстяных свитеров, пивших чай из тонкостенных мензурок, и дежурный начальник охраны бункера — седой, кряжистый старшина с выцветшими нашивками внутренних войск, методично нарезавший толстыми ломтями копченое сало на газете.

Все трое замерли, уставившись на вошедшего.

Вид у Дюбуа был такой, что впору вызывать роту зачистки.

Потрепанный брезентовый плащ был покрыт заскорузлой коркой болотной глины и бурыми брызгами запекшейся крови, на левом рукаве темнели следы пороховой копоти, а лицо под надвинутым капюшоном казалось высеченным из мерзлого гранита. Глубокий шрам на щеке наемника налился темной синевой, а глаза — холодные, серые, абсолютно не знающие страха — смотрели сквозь присутствующих с тем леденящим спокойствием, какое бывает только у палачей перед работой.

Старшина медленно убрал палец с рукояти кухонного ножа, скользнув взглядом по тяжелому стволу КС-23, висевшему на груди наемника, и по очертаниям длинного чехла за спиной.

Никаких вопросов о документах. Никаких требований сдать оружие. Старый прапорщик служил на Янтаре четвертый год и по опыту знал: люди, приходящие из тумана с такими лицами и в такой экипировке, не подчиняются гарнизонным уставам. Они либо работают на самые темные отделы министерства, либо пришли убивать.

— Живой, значит, — глухо нарушил тишину старшина, сдвигая в сторону газету с салом.

— Живой, — ровно отозвался Шрам, сбрасывая капюшон и тяжело опускаясь на свободный табурет у переборки.

Длинный тубус с карабином Маузера встал между коленями француза, привычно упершись затыльником в пол. Наемник отер тыльной стороной ладони грязь со лба и коротко посмотрел на старшину:

— Налей, служивый. Горло дерет от вашей болотной воды.

Старшина молча полез в металлический шкафчик над головой, достал непочатую бутылку казенной «Пшеничной» с сургучной пробкой и три тяжелые граненые стопки. Водка полилась густой, маслянистой струей, распространяя по кают-компании чистый спиртовой дух.

Ученые за столом переглянулись, торопливо подобрали свои конспекты и бочком, не поднимая глаз на пришельца, неслышно выскользнули в коридор, притворив за собой герметичную дверь. В комнате остались только двое солдат — кадровый гарнизонный служака и наемный пес войны.

— За тех, кто не дошел, — старшина пододвинул стопку наемнику, взял свою и опрокинул в рот, крякнув и занюхав ломтем черствого хлеба.

Пьер выпил водку одним коротким движением.

Крепкий казенный ректификат обжег ссохшуюся гортань, смывая многодневную горечь пороха, болотного ила и застарелой усталости. В груди разлилось сухое, плотное тепло, окончательно расслабляя одеревеневшие плечи. Наемник взял пальцами тонкий пласт сала, медленно разжевал его и потянулся за второй стопкой:

— Хорошая водка. Без химии.

— Другой не держим, — старшина наполнил стопки снова, внимательно глядя на седые виски собеседника. — С юга идешь? Слышно было, на Свалке утром такой бой шел, будто полк артиллерии выгрузили. Должане на ушах стоят, говорят, кого-то из их больших чинов раскатали прямо в броневике.

— Много говорят в этих краях, — спокойно, без тени эмоций ответил Шрам, опрокидывая вторую порцию в рот. — Меньше слушай, дольше до пенсии протянешь.

Старшина понимающе усмехнулся в усы, но развивать тему не стал. В Зоне любопытство каралось быстрее, чем нарушение правил радиационной безопасности.

В этот момент в глубине коридора, за полупрозрачной перегородкой радиорубки, сухо и часто защелкал строчный телетайп правительственной спецсвязи.

Аппарат выдал длинную ленту перфорированной бумаги, после чего зазвучал зуммер входящего криптографического пакета. Спустя минуту тяжелая дверь кают-компании распахнулась, и на пороге появился сам профессор Сахаров.

Старик-академик выглядел взволнованным: круглые очки на носу съехали набок, в руке профессор сжимал свежую распечатку с тремя красными полосами высшего государственного приоритета. Следом за ним маячил бледный Ковалевский.

Сахаров подошел к столу, близоруко сощурился, вглядываясь в лицо Дюбуа, и положил лист перед наемником:

— Невероятно… Прямая директива из Генерального штаба и секретариата Академии наук. Закрытый приказ номер сорок четыре дробь ноль два. Личный транспортный борт Министерства обороны, посадка через пятнадцать минут.

Академик снял очки, нервно протер их носовым платком и посмотрел на француза с невольным, глубоким почтением:

— Здесь сказано: «Обеспечить немедленную эвакуацию старшего научного консультанта международной комиссии Пьера Дюбуа. Категория допуска — абсолютная. Досмотр личных вещей исключить». Это вы, голубчик?

Шрам медленно поднялся со стула.

Стебель затвора щелкнул внутри него самого, окончательно ставя точку в многолетней кровавой эпопее. Крид сдержал слово. Теневой брокер провернул шестеренки столичной бюрократии с той безупречной точностью, за которую Синдикат платил миллионы.

— Я, профессор, — ровно ответил наемник.

Француз расстегнул поясной ремень, снял с груди тяжелый карабин КС-23 и положил его на стол перед онемевшим старшиной:

— Дарю, командир. Патроны в подсумке на ремне. Вещь надежная, кабанов с десяти шагов пополам рубит. Мне она больше не понадобится.

Старшина бережно провел ладонью по вороненой стали помповика, поднял на француза тяжелый взгляд и молча, по-солдатски крепко сжал его ладонь:

— Счастливой дороги на Большую землю, сержант. Назад не возвращайся. Здесь живым делать нечего.

Над бункером нарастал низкий, вибрирующий гул.

Звук шел с юга, со стороны армейских кордонов. Сначала это была глухая басовая дрожь, от которой зазвенели стеклянные колбы на стеллажах, но уже через минуту над котловиной Янтаря раздался оглушительный, победный свист двух мощных газотурбинных двигателей ТВ3–117.

Шрам вышел на открытую металлическую галерею шлюза.

Над болотами умирал осенний закат.

Низкое небо над горизонтом налилось тяжелым, тревожным медно-багровым светом, сквозь который пробивались последние холодные лучи заходящего солнца. Туман над топями окрасился в цвета запекшейся крови. На фоне этого апокалиптического зарева, вздымая вихри радиоактивной пыли и сгибая жухлый тростник к земле, на круглую бетонированную площадку тяжело опускался армейский вертолет Ми-8МТ в матовом оливковом