Читать книгу - ""Фантастика 2026-34". Компиляция. Книги 1-22 - Сергей Чернов"

Колеса шасси с визгом коснулись плит, турбины перешли на режим малого газа, обдав бункер запахом сгоревшего авиационного керосина. Тяжелая грузовая створка в борту машины с лязгом откинулась вниз, образовав пологий трап.

В проеме показался офицер в полевой форме спецназа с планшетом на груди. Военный спрыгнул на бетон, нагнулся против ураганного ветра от винтов и быстро зашагал навстречу Дюбуа.

— Господин Дюран? — крикнул офицер, перекрывая рев турбин и сверяясь с фотографией в папке.

— Он самый, — кивнул Шрам.

Офицер молча протянул наемнику плотный синий конверт из плотной лощеной бумаги.

Пьер надорвал край. Внутри лежал новенький темно-красный паспорт подданного Королевства Бельгия на имя Пьера Дюрана, посадочные талоны на вечерний рейс Киев — Париж авиакомпании «Эр Франс» и пластиковая карточка европейского банка с тисненым золотым чипом.

Никаких справок из Чернобыля. Никаких отметок о радиационном контроле. Чистая, безупречная биография преуспевающего европейского инженера, возвращающегося из долгой восточной командировки.

Шрам сунул паспорт во внутренний карман куртки, оставил тяжелый чехол с маузером прислоненным к перилам трапа — оружие оставалось Зоне, как плата за выход — и с одной лишь тощей брезентовой сумкой через плечо зашагал к вертолету.

Кованые подошвы гулко прогремели по рифленому металлу аппарели.

Внутри грузовой кабины пахло гидравлическим маслом, холодной дюралью и теплым воздухом от обогревателя. Борттехник в шлемофоне захлопнул тяжелую дверь за спиной наемника, провернул рукоять запора и дважды ударил кулаком по переборке пилотской кабины.

Винты взревели с новой, оглушительной силой.

Ми-8 качнулся, оторвался от бетона и, задрав нос, пошел в крутой набор высоты, разворачиваясь курсом строго на юг.

Пьер сел на холодную брезентовую лавку у круглого иллюминатора и прильнул лбом к толстому оргстеклу.

Внизу, медленно уплывая назад, разворачивалась панорама проклятой земли.

Тлели багровым золотом ржавые трубы завода на Янтаре, чернели терриконы мертвого карьера, блестели свинцовым блеском гнилые болотные окна, а дальше к северу, за пеленой вечного тумана, вставали безмолвные силуэты Рыжего леса и ЧАЭС. Земля, забравшая жизни сотен его товарищей. Земля, на которой он оставил свою молодость, свое имя и свою душу.

Вертолет пробил нижнюю кромку свинцовых туч, и ядовитые ландшафты Зоны мгновенно утонули в сплошной, слепящей белизне облаков.

Шрам откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и впервые за много лет глубоко, свободно выдохнул.

Сквозь высокие распашные окна отеля на набережной Вольтер в комнату вливался прохладный, прозрачный парижский воздух, пахнущий сырым известняком мостовых, прелыми каштановыми листьями и жареным миндалем из уличных жаровен. Утренний свет мягко ложился на лепнину высокого потолка, скользил по выцветшему дамасскому шелку портьер и дробился в граненых хрустальных подвесках люстры.

За распахнутыми коваными створками балкона, укутанный жемчужно-серым осенним туманом, лежал старый Париж.

Внизу неторопливо катила свои маслянистые серо-зеленые воды Сена. Вдоль каменных парапетов не спеша открывали свои зеленые фанерные лари букинисты, расставляя старые гравюры и пожелтевшие томики стихов. Чуть дальше, над ажурными кронами платанов, гордо вздымались стрельчатые башни Консьержери, а за ними до самого горизонта уходили бесконечные, словно застывшие морские волны, сизые цинковые мансарды с закопченными глиняными дымоходами.

Пьер проснулся ровно в четыре утра — без будильника, без стука в дверь, просто распахнув глаза в темноту за долю секунды до того, как его сознание успело понять, где оно находится.

Тело среагировало быстрее разума: мышцы мгновенно одеревенели, правая рука метнулась под подушку в поисках тяжелой, ребристой рукояти Стечкина или верного помповика, а пальцы левой ноги уже нащупывали пол, готовясь к перекату за край кровати. Но пальцы наткнулись лишь на прохладный, невесомый египетский хлопок накрахмаленной простыни, а рука под подушкой сжалась в пустой кулак.

Никакого запаха карбида. Никакого скрипа рессор на ухабах Свалки. Ни шороха невидимых щупалец в осеннем терновнике.

Только тихий, размеренный стук старинных каминных часов да далекий, приглушенный перезвон колоколов церкви Сен-Жермен-де-Пре.

Наемник медленно сел на постели, опустив босые ноги на толстый шерстяной ковер.

На мраморной консоли у зеркала стояла наполовину опустошенная пузатая бутылка двадцатилетнего кальвадоса из нормандского поместья, янтарная капля которого застыла на стекле тяжелой каплей. Рядом небрежно валялась пачка тонких сигарет из кубинского табака, золотая зажигалка с тонкой насечкой и массивный бумажник из крокодиловой кожи, распухший от пачек тысячеевровых банкнот.

Денег на счетах в Лионе и Женеве было столько, что Пьер мог бы выкупить весь этот старинный особняк целиком вместе с винными погребами и антикварной мебелью. Контракт на Горничева был оплачен щедро, до последнего цента: Крид сдержал слово, растворив имя сержанта Дюбуа в небытии и выдав миру респектабельного рантье месье Дюрана.

Но за прошедший месяц этот золотой покой осел на зубах наемника пресной, безвкусной бумагой.

Дюбуа подошел к зеркалу в золоченой раме. Из глубины амальгамы на него смотрел рослый, широкоплечий господин за сорок пять, одетый в темно-серый шерстяной костюм тончайшей ручной работы, сшитый портным с улицы Сент-Оноре. Ткань сидела безупречно, скрывая под мягкими складками пиджака чудовищную ширину спины и косые шрамы на ребрах. Шелковый галстук цвета темной вишни стягивал ворот белоснежной рубашки, начищенные до зеркального блеска туфли из мягкой телячьей кожи не издавали ни единого звука на наборном паркете.

И только лицо рушило всю эту буржуазную декорацию.

Глубокий, рваный шрам, пересекавший левую щеку от виска к углу рта, на фоне холеной парижской роскоши выглядел так же неуместно, как след от гусеницы танка посреди цветущего версальского газона. А серые глаза наемника — цепкие, холодные, не знающие усталости — по-прежнему непрерывно, машинально сканировали пространство: отражение дверного проема в зеркале, мертвые зоны за тяжелыми шкафами, толщину оконных стекол, неспособных удержать даже пистолетную пулю.

Пьер скривил губы в короткой усмешке, взял со столика сигарету, щелкнул золотом зажигалки и глубоко затянулся.

Вкус крепкого табака показался сладковатым и чужим. В нем не было той спасительной, продирающей до самых печенок горечи армейской «Примы», которую они делили с ван Дейком на сырых ящиках в подвале Мёртвого города.

Француз накинул на плечи легкое кашемировое пальто, сунул руки в карманы и вышел из номера, не оглядываясь.

Утренний Латинский квартал просыпался неспешно, с тем особым, неторопливым изяществом, ради которого сюда съезжаются со всего света.

На мощеных узких улочках, помнящих еще шаги мушкетеров и студентов Сорбонны, распахивали тяжелые деревянные ставни крошечные булочные. Оттуда в промозглый воздух вырывались клубы одуряющего пара: дух сливочного масла, теплого дрожжевого теста, подрумяненных багетов и свежесваренного эспрессо.

Мимо Дюбуа скользили парижанки — легкие, стремительные, пахнущие дорогими цветочными духами и пудрой, в тонких шарфах, небрежно намотанных на изящные шеи. Две