Читать книгу - ""Фантастика 2026-34". Компиляция. Книги 1-22 - Сергей Чернов"

— Ну, мужики, — Федор Палыч поднял свою жестяную кружку, оглядев разношерстную компанию за столом. — Давайте за то, чтобы свинец мимо летел. И чтоб эта проклятая земля нас раньше времени в себя не всосала.

Выпили разом, по-солдатски — без лишних тостов и расшаркиваний, выдохнув через ноздри и сразу зачерпывая ложками горячее мясо. Обжигающая жидкость прокатилась по пищеводу колючим комком, взорвалась в желудке сухим благодатным жаром и мгновенно сняла с плеч ту тяжелую, вязкую усталость, которая копилась за день среди болотной грязи. Хрустнул огурец, брызнув рассолом на неструганые доски; Смитти шумно замахал ладонью перед открытым ртом, голландец лишь удовлетворенно крякнул, зачищая ложкой жир с краев банки, а Дюбуа медленно затянулся сигаретой, прислонившись спиной к прохладному бетону стены.

После третьей кружки напряжение между наемниками и срочниками окончательно испарилось. Один из бойцов, щуплый рядовой с веснушчатым носом, достал из-под нижней койки старенькую фанерную гитару с синей полосой изоленты на треснувшей деке. Парень робко тронул струны, подтянул колок, и под низкими сводами казармы зазвучал негромкий, переливчатый перебор, удивительно чисто ложившийся на мерный гул вентиляционных шахт.

Палыч оперся локтями о стол, вертя в пальцах пустую гильзу, и тяжело сплюнул в угол:

— Вот вы говорите — ученые, прогресс, государственная тайна… А я тебе скажу, сержант, — он ткнул пальцем в сторону Шрама, — нас сюда просто на убой списали. Штабные в Киеве сидят по теплым кабинетам, водку жрут с генералами, а нам на взвод прислали два ящика патронов с ржавыми капсюлями и тридцать сухпайков, у которых срок годности еще при Брежневе вышел. Говорят: «Держите внешний периметр, сынки, Родина вас не забудет». А пацанам по девятнадцать лет! Они первого зомби увидели — у двоих энурез начался, а один до сих пор по ночам под одеялом плачет, мамку зовет. Нас для них нет. Мы строчка в ведомости, которую спишут на первый же внеплановый Выброс.

— Везде одно и то же, Палыч, — хрипло отозвался Докер, наливая по новой. Его тяжелое, покрытое оспинами лицо покраснело от выпитого, а глаза под нависшими бровями подернулись мутной пеленой старых воспоминаний. — Я в восемьдесят втором на Фолклендах сорок дней в мерзлой грязи брюхом лежал, пока аргентинская артиллерия по нашим позициям из гаубиц лупила. Нам командование тоже пело про величие короны и долг перед империей. А мы сидели на ветру среди дохлых овец, пальцы на ногах чернели от гангрены, жрать было нечего, кроме сырой солонины, и никто из адмиралов даже не думал прислать нам сухие носки. Человека в форме везде дешевле закопать, чем на пенсию отправить.

— На Фолклендах у тебя хоть море было, островной черт, — усмехнулся Бранислав, забирая гитару из рук оробевшего срочника.

Хорват перехватил гриф широкой, огрубевшей ладонью, легко пробежался пальцами по ладам, выдав щемящий, надрывный аккорд, и заговорил тихим, монотонным голосом, глядя в темноту дверного проема:

— А в девяносто третьем под Вуковаром ни моря не было, ни королей. Была только выжженная кукуруза, колодцы, забитые мертвым скотом, и соседи, с которыми ты в детстве мяч гонял, а теперь они тебе из подвала в спину стреляют просто за то, что ты крестишься не теми пальцами. Мы две недели держали перекресток у разрушенной церкви. Патроны кончились на пятый день, жрали траву и ремни варили. А когда прорвались к своим — майор из штаба корпуса посмотрел на нас, как на дерьмо, и спросил, почему мы казенные пулеметные ленты в канаве бросили. Война — она везде сука, как ее ни назови.

Музыка сменилась: Бранислав заиграл что-то тягучее, балканское, с цыганской тоской и солдатской безнадегой. Мелодия плыла по тесному кубрику, заставляя молодых солдат затихать и вжиматься в нары, слушая, как гудят в бетонных углах отголоски чужих невысказанных смертей.

Федор Палыч опрокинул еще полкружки, захрустел огурцом и посмотрел на молчаливого француза:

— А ты чего молчишь, Пьер? Ты же, говорят, в ихнем Легионе лямку тянул? Там-то, небось, за доллары воевали, с комфортом? Вертолеты, виски со льдом, страховка для вдовы?

Дюбуа усмехнулся, выпустив струйку дыма к синей лампочке:

— Комфорт, говоришь? В девяносто шестом в Центральной Африке, в лесах возле Банги, наш батальон прикрывал отход очередного ручного диктатора, сбежавшего с чемоданами алмазов. Три месяца в сплошном болоте под тропическим ливнем, где температура плюс сорок, а вода стоит по пояс. Москиты такие, что форму прокусывают насквозь. Малярия выкосила треть роты за две недели — люди бредили, блевали черной желчью и сходили с ума прямо в окопах, стреляя по теням на деревьях. А из зарослей по нам работали местные партизаны — подростки под наркотой, с ржавыми китайскими автоматами. Ты его в прицел видишь, а ему двенадцать лет, у него глаза стеклянные, и он гранату к груди примотал проволокой.

Шрам стряхнул пепел в пустую банку из-под тушенки и прищурился, вспоминая далекое зарево над джунглями:

— И когда нас наконец вывезли на транспортнике в Марсель, французское правительство просто сделало вид, что нас там никогда не было. Погибших записали как пропавших без вести во время учений в Гвиане, чтобы не портить отчеты для прессы, а нам выдали по пачке мятых франков и велели заткнуться, если не хотим поехать в дисциплинарный батальон. Так что не ищи разницы, Палыч. Солдат ты по призыву или наемный пес по контракту — для тех, кто сидит наверху, мы все сделаны из одного и того же дешевого мяса. Разница только в том, что наемник хотя бы сам назначает цену за свою шкуру и не врет себе про знамена и патриотизм.

— Это точно, — глухо выдохнул сержант, наливая остатки водки из третьей бутылки. — За свою шкуру… А толку с той цены, если тебя в цинк закатают?

— Толк один, старик, — прогудел ван Дейк, поднимая стакан. — Прожить сегодняшний день так, чтобы завтра не было стыдно перед самим собой. А там — хоть трава не расти.

Они пили долго, до глубокой ночи, пока ящик не опустел наполовину, а паяльная лампа не заглохла, исчерпав весь бензин.

Разговоры постепенно стихли, сменившись тяжелым, хмельным молчанием людей, слишком хорошо знающих цену каждому рассвету. Гитара перекочевала в руки молодого срочника, который тихо, едва касаясь струн, напевал что-то простое и гражданское про осенние дожди и девчонку с соседней улицы, оставшуюся где-то за колючей проволокой Периметра. Наемники и солдаты сидели плечом к плечу на продавленных