Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

медали.

— Что?

Фавар поднял глаза.

Теперь в них действительно появился тот холодный блеск старого дипломата, который всю жизнь умел находить точку, где интересы противников внезапно становились общими.

— Пока не знаю.

Секретарь растерялся.

— Простите?

— Поэтому вы сейчас поднимете всё, что у нас есть по советскому фигурному катанию. Переписку. Заявки. Жалобы. Предложения последних пяти лет. Всё, чего Москва когда-либо просила у ИСУ и не получила.

Он затушил сигарету.

— Если мы хотим, чтобы Советский Союз добровольно снял действующего олимпийского чемпиона с мирового первенства, предлагать им деньги бессмысленно.

— Тогда что?

Фавар откинулся в кресле.

— Власть.

Секретарь замер.

— Найдите мне то, что даст Москве больше власти в мировом фигурном катании.

Фавар снова посмотрел на фотографию Чиковани.

— А потом подготовьте закрытый канал.

— Через советскую федерацию?

— Нет.

— Спорткомитет?

— Нет.

— Тогда через кого?

Фавар улыбнулся.

— Через тех, кто имеет право сказать Спорткомитету, что олимпийский чемпион сегодня никуда не едет.

Он сделал паузу.

— В Москву.

Секретарь взял блокнот.

— Кому адресовать?

Фавар задумался всего на секунду.

— Лично Леониду Ильичу.

Часть 2. Тбилисское затишье

В тбилисской квартире Чиковани наступил короткий, хрупкий рай.

После Гренобля прошло всего несколько дней, но казалось, будто Олимпиада осталась где-то невероятно далеко.

Не было прожекторов.

Не было французских репортёров.

Не было судей.

Не было двенадцати тысяч человек, встающих на трибунах.

Был Тбилиси.

Знакомый подъезд.

Соседи, которые теперь почему-то здоровались с ним особенно торжественно.

Школьные учебники.

Мамины тапочки в коридоре.

Отцовские чертежи, которые по-прежнему нельзя было трогать.

И золотая олимпийская медаль, совершенно неуместно лежащая на письменном столе рядом с учебником математики.

На секретном авиационном заводе №31, где Эраст Давидович работал главным инженером, в честь олимпийского золота Владимира отгремел закрытый ведомственный банкет.

Закрытый — потому что завод.

Роскошный — потому что Кавказ.

В большом заводском зале собралось всё руководство.

Директор.

Главные конструкторы.

Начальники цехов.

Представители министерства.

Партком.

Люди, которых Ладиа раньше видел только мельком, когда они приезжали к отцу домой или забирали его поздно вечером чёрными служебными машинами.

Теперь каждый считал необходимым пожать ему руку.

Некоторые — обеими руками.

— Наш олимпийский чемпион!

— Тбилисский!

— Грузинский!

— Советский!

Последнее особенно настойчиво повторял секретарь парткома.

На Кавказе умели праздновать.

Олимпийское золото обмывали из огромного хрустального рога, наполненного старым кахетинским вином.

Самому виновнику торжества, разумеется, налили лимонад.

Ладиа посмотрел на свой стакан.

Потом на рог.

Потом на отца.

Эраст Давидович заметил.

— Даже не думай.

— Я ничего не сказал.

— Я тебя знаю.

— Папа, мне двенадцать лет.

— Вот именно.

— Я олимпийский чемпион.

— Это не диагноз.

Медея фыркнула.

Ладиа тоже не удержался.

Наверное, впервые после возвращения из Франции они втроём просто смеялись.

Без фигурного катания.

Без разговоров о четверных.

Без обсуждения Женевы.

Просто семья.

Эраст Давидович в тот вечер был совсем другим.

Обычно сдержанный, почти суровый, привыкший даже дома разговаривать так, будто перед ним идёт производственное совещание, он впервые за много лет не скрывал гордости.

Обнимал жену.

Хлопал сына по плечу.

Снова и снова рассказывал кому-то, как слушал олимпийскую трансляцию в Тбилиси и чуть не разбил радиоприёмник, когда оценки слишком долго не появлялись.

А когда один из заводских начальников поднял очередной тост за Медею — за мать, которая вырастила олимпийского чемпиона, — Эраст вдруг просто взял жену за руку.

Ничего не сказал.

Только сжал пальцы.

Медея посмотрела на него.

И отвернулась.

Потому что глаза мгновенно наполнились слезами.

Ладиа увидел.

И тоже отвернулся.

Нечего смотреть.

Их чертёж сработал.

Когда-то всё начиналось совсем иначе.

Двор.

Лёд.

Споры.

Недоверие.

Мамины страхи.

Отцовское молчание.

Потом Москва.

Плинер.

Вестерос.

Гренобль.

А теперь на столе лежала золотая олимпийская медаль их сына.

Можно было хотя бы несколько дней ничего не доказывать.

На следующий вечер Ладиа сидел в своей комнате.

Олимпийская медаль лежала перед ним.

Тяжёлая.

Удивительно тяжёлая для такой небольшой вещи.

Он несколько раз брал её в руки.

Рассматривал.

Клал обратно.

Никакого особенного трепета почему-то не возникало.

Медаль была красивой.

Настоящей.

Его.

Но гораздо сильнее в памяти оставалось другое.

Тишина перед первым движением «Зимы».

Мама у бортика.

Кивок Данцера.

И то короткое мгновение после произвольной, когда старый тренер внутри впервые сказал:

Хороший прокат.

Вот это почему-то значило больше.

Ладиа откинулся на спинку стула.

Левое бедро тут же напомнило о себе тупой болью.

— Чёрт...

Он осторожно вытянул ногу.

Кровоподтёк после ночного падения в Гренобле всё ещё выглядел впечатляюще.

Сине-фиолетовый.

Почти от бедра до колена.

Медея несколько раз требовала показать его врачу.

Он показывал.

Врач велел отдыхать.

Очень полезный совет.

Особенно за неделю до чемпионата мира.

Двенадцатилетнее тело действительно требовало отдыха.

Спать.

Есть.

Лежать.

Не прыгать.

Не вставать утром в шесть.

Не думать о льде.

Но голова уже жила Женевой.

Через неделю снова Данцер.

Снова Вуд.

Снова Шварц.

Только теперь всё будет иначе.

В Гренобле никто толком не знал, чего от него ждать.

В Женеве будут знать.

Будут смотреть каждый заход.

Каждый шаг.

Каждую тренировку.

Австрийцы наверняка разберут олимпийскую программу по секундам.

Американцы — по кадрам.

Данцер...

Ладиа усмехнулся.

Нет.

Данцер не сломался.

Он это видел.

Тот короткий кивок после объявления результатов был не прощанием.

Ещё встретимся.

И они встретятся.

На этот раз австриец выйдет злым.

Собранным.

Без права на ошибку.

Хорошо.

Так даже интереснее.

Ладиа потянул к себе школьную тетрадь.

На последней странице уже была нарисована схема произвольной программы.

Кружки.

Стрелки.

Условные обозначения.

Он зачеркнул один элемент.

Подумал.

Вписал другой.

Тройной аксель.

Вот этого они ещё не видели.

Четверные теперь будут ждать.

Тройной аксель — нет.

Он давно держал его на тренировках.

Не всегда стабильно.

Но достаточно.

В Гренобле показывать не стал.

Незачем выкладывать всё сразу.

А вот в Женеве...

Три четверных.

Тройной аксель.

И никаких ночных экспериментов за два дня до старта.

Он посмотрел на собственное бедро.

— Договорились?

Бедро ответило тупой болью.

— Вот и хорошо.

Ладиа снова склонился над тетрадью.

Старые привычки никуда не делись.

Олимпийский чемпион или нет — программа всегда могла стать лучше.

Здесь передержать дугу.

Здесь убрать лишний шаг.

Аксель поставить после музыкальной паузы.

Нет.

Слишком очевидно.

Лучше почти без захода.

Как в «Зиме».

Чтобы зритель понял, что произошло, уже после приземления.

Он зачеркнул стрелку.

Нарисовал новую.

И в этот момент в коридоре резко зазвонил телефон.

Ладиа поднял