Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

снова посмотрел на лёд.

— Для начала — чтобы понять, что именно мы сегодня увидели.

Секретарь кивнул.

Фавар добавил:

— И ещё.

— Да?

— Никаких заявлений прессе до заседания.

Он сделал паузу.

— Сегодня пусть говорят спортсмены.

Я уже застёгивал чехлы на лезвиях.

Медея всё ещё никак не могла успокоиться.

Московский чиновник куда-то исчез — скорее всего, побежал к телефону докладывать в Москву.

Плинер стоял рядом.

Я шагнул на резиновый мат коридора.

Впереди было награждение.

Золотая олимпийская медаль.

Гимн.

Телекамеры.

Фотографии.

Поздравления.

Наверняка телеграмма из Тбилиси.

И отец, который где-то там, далеко, уже знает.

Но сейчас мне хотелось только одного.

Сесть.

Снять ботинки.

И ещё раз мысленно пройти весь прокат.

Потому что олимпийское золото — это прекрасно.

А тренер внутри меня всё равно хотел проверить, не поздновато ли я раскрыл плечо на втором четверном.

Я усмехнулся.

Нет.

Старик никуда не делся.

И, пожалуй, это было хорошо.

Часть 7. Зима Гренобля

Восемнадцатого февраля одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Гренобль, Франция. Церемония закрытия Десятой Зимней Олимпиады.

Дворец спорта «Стад де Глас» уже не гудел спортивной яростью.

Олимпийские баталии закончились.

Медали были розданы.

Зрители заметно расслабились, предвкушая красивое праздничное шоу, где уже никто не считал баллы, не кусал губы перед стартом и не смотрел на судейскую панель, пытаясь заранее угадать оценки.

Победители были известны.

Проигравшие — тоже.

На олимпийский лёд спортсмены выходили уже не бороться.

Попрощаться.

Кто-то выбирал весёлый марш.

Кто-то эстрадную песню.

Кто-то показывал публике любимые элементы, которые не решался ставить в соревновательную программу.

Зал улыбался.

Хлопал.

Свистел.

Отдыхал вместе со спортсменами.

И вдруг над притихшей ареной раздался голос диктора, объявившего сначала по-французски, затем по-английски:

— По специальной просьбе руководства Международного союза конькобежцев олимпийский чемпион Владимир Чиковани, Советский Союз, исполнит показательную программу.

Зал встретил имя плотными, тёплыми аплодисментами.

Без истерики.

Без напряжения.

Обычная праздничная формальность.

Новоиспечённый двенадцатилетний чемпион сейчас выйдет, красиво откатает что-нибудь лёгкое, улыбнётся трибунам, сделает пару эффектных прыжков и уйдёт под овации цветного Гренобля.

Так было принято.

Так делали все.

И никто на заполненных до отказа трибунах ещё не знал, что через несколько минут им придётся заново отвечать на очень простой вопрос:

что вообще такое фигурное катание?

Аплодисменты стихли.

На арене погас общий свет.

По трибунам прошёл удивлённый шёпот.

Для обычного показательного номера это уже выглядело слишком серьёзно.

Остался один прожектор.

Белый круг света лёг на середину катка.

Из динамиков не заиграл ни привычный эстрадный вальс, ни весёлый марш.

Несколько секунд существовала почти полная тишина.

А потом потянулись первые звуки магнитной ленты.

Холодные.

Тонкие.

Одинокие.

«Зима» Антонио Вивальди.

На лёд вышел мальчик.

Без улыбки.

Без победного жеста.

Без привычного для показательных программ приветствия залу.

Ослепительно белый костюм.

Только тонкая серебряная линия вдоль плеч ловила свет прожектора и вспыхивала при каждом движении.

Будто иней.

Ладиа медленно выехал к центру.

Остановился.

И не двигался.

Одна секунда.

Вторая.

Третья.

Пятая.

Шестая.

Седьмая.

В огромном Дворце спорта стало слышно, как гудят лампы французского телевидения.

Кто-то кашлянул в верхнем секторе.

Где-то щёлкнул фотоаппарат.

Ладиа стоял.

Просто стоял посреди олимпийского катка.

Словно слушал, как где-то далеко, за бетонными стенами «Стад де Глас», падает снег.

По трибунам пошёл лёгкий шёпот.

Что случилось?

Забыл начало?

Испугался?

Свело мышцы?

Неужели после сумасшедших четверных наконец дало о себе знать детское тело?

В ложе тренеров Эдуард Плинер медленно наклонился вперёд.

Именно медленно.

Потому что уже понял:

нет.

Ничего не случилось.

Так и задумано.

— Что он делает? — тихо спросил кто-то рядом.

Плинер не ответил.

Ладиа по-прежнему стоял.

А потом очень медленно поднял правую руку.

Не жест.

Не приветствие.

Не театральная поза.

Пальцы чуть раскрылись.

Будто человек в полном одиночестве впервые почувствовал на коже холодный зимний воздух.

Плинер вцепился пальцами в край бортика.

— Нет...

Сосед повернул голову.

— Что?

— Так никто не начинает.

Первый толчок.

Очень мягкий.

Почти ленивый.

Никакого разбега.

Никакой подготовки к прыжку.

Только длинное скольжение.

Наружная дуга растянулась почти через половину катка.

Ладиа не делал ничего сложного.

И именно поэтому отвести взгляд становилось невозможно.

Следующий толчок.

Ещё одна дуга.

Чуть глубже.

Корпус едва заметно изменил наклон.

Рука продолжила музыкальную линию.

Каждое движение словно рождалось не после ноты, а вместе с ней.

Он не катался под Вивальди.

Казалось, сама музыка вдруг получила лезвия.

— Господи... — прошептал кто-то на гостевой трибуне. — Он же танцует.

Но даже это было неточно.

Танец существовал на полу.

Здесь был лёд.

Скольжение.

Ребро.

Вес тела.

Тишина между звуками.

Ладиа почти ничего не делал.

Никаких прыжков.

Никаких быстрых вращений.

Никакой демонстрации чемпионского превосходства.

Только чистое движение.

Дыхание.

Баланс.

Дуга.

Поворот головы.

Небольшая работа кисти.

И постепенно происходило самое странное.

Зрители перестали ждать прыжки.

Сначала они ещё угадывали заход.

Вот сейчас.

Нет.

Теперь.

Снова нет.

Через минуту уже никто не ждал.

Двенадцать тысяч человек просто смотрели, как мальчик скользит.

На линии.

На работу ребра.

На то, как плечо едва заметно идёт вслед за мелодией.

На руки, которые не изображали музыку, а будто разговаривали с ней.

Ладиа не играл героя.

Не изображал любовь.

Не рассказывал революцию.

Он не пытался быть взрослым мужчиной, трагическим персонажем или сказочным принцем.

Он просто существовал внутри зимы.

Первый снег.

Первый мороз.

Первое одиночество.

То самое ощущение, когда мир вокруг огромный, белый и совершенно безмолвный.

И только когда Вивальди начал раскрываться, появился первый элемент.

Двойной аксель.

Небольшой.

Летучий.

Совершенно бесшумный.

Он возник без видимого захода.

Музыка словно сама приподняла мальчика над льдом.

Два с половиной оборота.

Мягкое приземление.

Никакого удара стали.

Никакой борьбы за выезд.

Конёк лишь едва слышно прошелестел по поверхности и продолжил ту же музыкальную фразу.

Кто-то на трибуне хлопнул.

Один раз.

Почти машинально.

И тут же замолчал.

Потому что аплодисмент вдруг оказался лишним.

Программа ещё шла.

Дальше снова появились длинные дуги.

Тройки.

Скобки.

Крюки.

Выкрюки.

Но теперь даже консервативные судьи ИСУ в ложе перестали видеть в них обязательную школу.

Это были уже не геометрические упражнения.

Не демонстрация владения коньком.

Линии стали языком.

Один поворот означал больше, чем иной прыжок.

Одна длинная наружная дуга держала зал сильнее, чем четверной лутц неделю назад.

Плинер почувствовал это первым.

Ему даже стало немного не по себе.

Потому что всю жизнь он учил:

прыжок.

вращение.

дорожка.

переход.

связка.

Здесь границы между ними исчезали.

Не было «между элементами».

Вся программа