Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

от счастья с олимпийским серебром на шее.

Нет.

Сегодня дело было в другом.

Он слишком долго прожил возле льда.

Слишком долго стоял по ту сторону бортика.

Слишком долго объяснял другим, как надо кататься.

И если он сейчас, получив наконец собственное молодое тело и собственный олимпийский лёд, испугается программы, которую сам себе поставил...

Вот этого он себе действительно не простит.

Ладиа снял чехлы.

— Передай товарищу из Москвы...

Медея насторожилась.

— Что?

Он посмотрел на чиновника.

Тот застыл.

Ладиа неожиданно усмехнулся.

— Пусть всё-таки приготовит валидол.

— Ладиа!

— Нана, ну хоть сейчас не ругайся.

Он перешагнул через бортик.

И выехал на олимпийский лёд.

Тот ещё хранил свежие линии Данцера.

Следы великого проката человека, который только что бросил ему всё, что имел.

Ладиа сделал небольшой круг.

Проверил бедро.

Нормально.

Диктор выдержал паузу.

— На лёд приглашается Владимир Чиковани, Советский Союз.

Шум постепенно стих.

Ещё пауза.

— Произвольная программа — «Революционный этюд». Фридерик Шопен.

Динамики катка замолчали.

В зале стало неожиданно тихо.

Даже люди, минуту назад возбуждённо обсуждавшие оценки Данцера, начали устраиваться поудобнее.

Несколько секунд ничего не происходило.

А затем над ареной тяжёлым ударом прокатились литавры.

Не живой оркестр под сводами катка.

Французский радиотехник в аппаратной нажал кнопку тяжёлого студийного магнитофона, и в динамики «Стад де Глас» хлынул плотный, сочный, бархатный звук магнитной ленты.

Та самая запись Оркестра Грузинского радио.

Та самая, которую они вымучивали в Тбилиси часами.

Струнные ворвались следом, словно порыв ледяного ветра.

Медные ответили коротко и зло.

Шопен под мощной оркестровкой переставал быть камерной музыкой.

В нём появилась ярость.

Напор.

Восстание.

Я закрыл глаза.

Всего на один вдох.

Эта музыка...

Когда-то она принадлежала другому человеку.

Я видел, как под неё выигрывали Олимпиаду.

Видел, как люди запоминали не набор элементов, а человека на льду.

Ставил эту программу своим спортсменам в пример.

Разбирал её по кадрам.

По шагам.

По акцентам.

По дыханию.

Знал каждый музыкальный удар.

Каждую короткую паузу.

Каждое место, где движение должно было родиться чуть раньше звука, чтобы зрителю показалось, будто именно фигурист заставил оркестр вступить.

Когда-то один великий хореограф создал под эту музыку программу, которую потом назовут одной из самых музыкальных в истории мужского одиночного катания.

Но копировать её сейчас было нельзя.

Это было бы бессмысленно.

Чужое тело.

Другой возраст.

Другой лёд.

Другое время.

И всё-таки сама мысль оставалась.

Не кататься под музыку.

Кататься ею.

Я открыл глаза.

Лёд был пуст.

Белый.

Безмолвный.

Ждал.

Первый толчок.

Конёк бесшумно разрезал зеркало.

Никакой суеты.

Никакой спешки.

Сначала музыка должна была войти внутрь.

Я не ехал.

Я рисовал.

Глубокая наружная дуга.

Перекат.

Мягкая смена ребра.

Корпус наклонён так, словно ветер действительно пытался столкнуть меня со льда.

Правая рука медленно поднялась.

Левая осталась позади.

Не красивая поза ради фотографии.

Движение продолжало звук.

Оркестр набирал силу.

Я — вместе с ним.

Трибуны постепенно уходили куда-то далеко.

Не исчезали совсем.

Я всё ещё чувствовал их.

Но они переставали иметь значение.

Не Данцер.

Не судьи.

Не московский чиновник.

Лёд.

Музыка.

И программа, которую сегодня надо было прожить самому.

Первый настоящий взрыв из динамиков.

Вот теперь.

Разгон.

Три мощные перебежки.

Крюк.

Перекидной шаг.

Конёк коротко царапнул лёд.

Толчок.

Четверной лутц.

Воздух.

Время сжалось.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

Не торопись.

Закрыто.

Держать ось.

Лёд появился снизу.

Приземление получилось настолько мягким, будто меня действительно осторожно поставили обратно.

Колено приняло удар.

Лезвие поймало наружное ребро.

И сразу длинный выезд.

Без проверки.

Без спасения руками.

Без лишнего движения.

Есть.

Но внутри — никакой радости.

Только короткая тренерская отметка.

Чисто.

И дальше.

Если зритель увидел усилие, значит, ты уже проиграл.

Музыка не ждала.

Каскад.

Не пауза между элементами.

Не отдельный трюк.

Продолжение той же фразы.

Четверной тулуп.

Толчок.

Крутка.

Приземление.

И почти сразу —

тройной тулуп.

На втором прыжке ноги уже почувствовали нагрузку.

Совсем немного.

Но после ночи я знал этот сигнал.

Колено не должно уйти внутрь.

Держать.

Выезд.

Есть.

Я не позволил себе даже внутренней улыбки.

Слишком рано.

Впереди вся программа.

И третий четверной.

Тот самый.

Фонограмма вдруг выдохнула.

Оркестр стал тише.

Вот здесь многие спортсмены ошибались.

Они воспринимали музыкальную паузу как возможность отдышаться.

А нужно было продолжать говорить.

Именно здесь рождается программа.

Не в прыжках.

Между ними.

Я ушёл на длинную дугу.

Плечи раскрылись.

Левая кисть едва заметно описала полукруг.

Конёк словно выводил на льду каллиграфию.

Тонкую.

Почти невидимую.

И на несколько секунд мне снова стало странно от собственного тела.

Двенадцать лет.

Маленькая ладонь.

Тонкие руки.

Ещё детские плечи.

Но внутри этого тела сейчас двигался человек, который провёл возле льда почти целую жизнь.

Слишком много видел.

Победы.

Поражения.

Травмы.

Срывы.

Слёзы в раздевалках.

Медали.

Одиночество после больших стартов.

Людей, которые были уверены, что проиграли жизнь из-за одного падения.

И людей, которые после самого страшного поражения вставали и начинали всё сначала.

Этого нельзя было поставить хореографически.

Нельзя выучить перед зеркалом.

Но это входило в движение само.

И зал чувствовал.

Следующий музыкальный удар.

Двойной аксель.

Самый красивый прыжок фигурного катания.

Я всегда так считал.

Не самый сложный.

Но самый честный.

В него нельзя войти одной силой.

Скорость.

Ритм.

Точный миг.

Толчок.

Пауза.

Два с половиной оборота.

На мгновение показалось, что я действительно не вращаюсь.

Лечу.

Приземление.

Тихий шелест лезвия.

И длинный выезд почти через половину катка.

Где-то справа ахнули.

Кто-то начал хлопать ещё до окончания дуги.

Но музыка уже забрала меня дальше.

Оркестр ударил так, словно над ареной рухнула плотина.

Не музыка.

Команда.

Вперёд.

Левая нога легла на глубокую наружную дугу.

Вот теперь.

Третий четверной.

Я почувствовал бедро.

Не боль.

Память.

Тот ночной удар о лёд.

Тот спазм.

Те три с половиной оборота.

Старый тренер внутри мгновенно поднял голову.

Не форсировать.

Я не форсировал.

Корпус опустился.

Правая рука назад.

Левая вперёд.

Не спешить.

Правильное ребро.

Правильный момент.

Музыкальный акцент.

Толчок.

Лёд исчез.

И вместе с ним исчез шум.

Не существовало ни трибун.

Ни судей.

Ни Олимпиады.

Только ось.

Раз.

Два.

Три.

На долю секунды внутри возникло то самое ночное ощущение.

Сейчас.

Бедро выдержало.

Четыре.

Открыться.

Не раньше.

Лёд.

Конёк вошёл в поверхность настолько чисто, что приземление почти не почувствовалось.

Не удар.

Продолжение дуги.

Я выехал.

И только через несколько метров понял:

есть.

Третий.

Сальхов.

Чистый.

Тот самый, на котором три ночи назад я лежал посреди пустого катка и считал причины собственного