Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

четыреста двадцать тысяч единиц. Во Франции — триста восемьдесят тысяч. В СССР — один миллион двести тысяч. Всего за квартал — два миллиона бытовых персональных компьютеров. Это в четыре раза больше, чем за весь прошлый год.

Лиза перелистала страницы, её пальцы скользили по цифрам с точностью хирурга.

— А сеть? — спросила она.

— «ОГАС-Народ» — шестьдесят два миллиона активных пользователей на конец марта. Из них сорок миллионов — ежедневно. Среднее время сессии — два часа пятнадцать минут. Самый популярный контент: образовательные лекции из Красноярска и Новосибирска — тридцать два процента. Новости — двадцать четыре. Личные страницы и общение — двадцать восемь. Техническая документация и открытые патенты — шестнадцать.

Лиза подняла глаза. В её взгляде было то самое холодное, расчётливое удовлетворение, которое Володя называл «тевтонским орднунгом в действии».

— И что самое интересное, Алексей? — спросила она.

— Самое интересное, — Алексей улыбнулся, — это индекс лояльности. Мы замеряем его через анонимные опросы в «ОГАС-Народ». Вопрос один: «Считаете ли вы, что Кремниевый Союз улучшает вашу жизнь?» Во Франции — восемьдесят семь процентов ответили «да». В Германии — девяносто один процент. В СССР — девяносто четыре.

Лиза молча закрыла папку. Она думала о том, что три года назад французские рабочие жгли автомобили на Елисейских полях и ненавидели всех — и буржуа, и иностранцев, и самих себя. А сегодня восемьдесят семь процентов из них говорят, что Кремниевый Союз улучшает их жизнь. Не потому что им кто-то приказал. Не потому что Штази стоит у них за спиной. А потому что у них есть работа, зарплата в твёрдых марках, терминал на столе, смартфон в кармане и доступ к знаниям всей цивилизации одним нажатием пальца.

Она думала о том, что Володя был прав. Всегда был прав. Империя — это люди, которые чувствуют, что живут в будущем. А будущее — это не территория. Не флаг. Не гимн. Будущее — это когда твой ребёнок садится за персональный компьютер в маленькой квартирке в Лионе и через секунду слушает лекцию инженера из Красноярска. Когда студент из Берлина переписывается с однокурсником из Мюнхена и обсуждает, как напечатать из лунного реголита ферму для космического корабля. Когда бывший учитель из Парижа пишет код для сети, связывающей триста миллионов человек.

— Алексей, — произнесла Лиза, вставая из-за стола. — Подготовьте расширение сети на юг. Италия просит подключения. Испания — тоже. Мы дадим им доступ к «ОГАС-Народ» на тех же условиях: терминалы по субсидированной цене, открытые патенты, образовательный контент на национальных языках. Пусть они сами решат, хотят ли они быть частью будущего. Мы не будем их заставлять. Мы просто покажем им, как это — жить в двадцать первом веке. Пока весь остальной мир застрял в двадцатом.

Алексей молча кивнул и вышел. Лиза осталась одна в кабинете. Она подошла к огромному окну, выходившему на сверкающий, живой, пульсирующий энергией Новый Арбат, и достала из кармана титановый смартфон. Нажала цифру один. Удержала. Через две секунды в наушнике раздался голос Володи — спокойный, глубокий, чуть усталый, но живой.

— Лизонька?

— Цифры хорошие, Володя. Два миллиона терминалов за квартал. Шестьдесят два миллиона в сети. Лояльность растёт.

— Я знал, — рассмеялся Володя. — Ты у меня железная леди.

— Не железная. Просто упрямая.

— Это одно и то же.

Лиза улыбнулась. Редкой, тёплой улыбкой.

— Дети спрашивают, когда ты приедешь, — добавила она.

— Скоро, Лизонька. Скоро. Марс подождёт. А вот дети — нет.

Связь оборвалась. Лиза убрала смартфон в карман и долго стояла у окна, глядя на сверкающий, живой, пульсирующий город, который когда-то был серым, унылым и голодным. А теперь был будущим.

Где-то в Берлине студент Карл Рихтер писал код для «ОГАС-Народ». Где-то в Париже бывший бунтовщик Жан-Пьер Дюбуа учил молодых французов создавать личные страницы в сети. Где-то в Красноярске инженер читал лекцию, которую слушали миллионы. Где-то в Лионе бывший рабочий с завода «Рено» сидел за терминалом и впервые в жизни чувствовал себя человеком.

Они ещё не знали друг друга. Они никогда не встретятся. Но они были связаны невидимыми нитями — нитями из света экранов, из тепла процессоров, из тихого гула сети, которая уже опутывала Европу, как паутина, сотканная из знаний и надежд.

И эта паутина росла. Каждый день. Каждый час. Каждая секунда.

Интерлюдия. Одинокий остров.

Интерлюдия. Одинокий остров.

Декабрь одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Лондон. Вестминстерский дворец. Заседание кабинета министров.

За окнами кабинета премьер-министра лил тот самый пронзительный, холодный, бесконечный лондонский дождь, который, казалось, никогда не прекращался с самого начала века. Серые, тяжёлые тучи нависали над Темзой, превращая величественный Вестминстерский дворец в мрачную, промокшую крепость, из которой уже давно ушла былая имперская слава.

Гарольд Вильсон, премьер-министр Великобритании, сидел во главе массивного дубового стола и устало, безнадёжно смотрел на разложенные перед ним бумаги. Его лицо — худое, осунувшееся, с глубокими морщинами вокруг рта — выражало ту самую, знакомую каждому британскому политику смесь усталости, раздражения и тихого отчаяния.

Вокруг стола сидели двое — самые близкие, самые доверенные, самые измотанные. Деннис Хили, канцлер казначейства, с каменным, непроницаемым лицом, нервно теребивший край пиджака. И Джеймс Джим Каллаган, министр иностранных дел, с покрасневшими от бессонницы глазами. Оба выглядели так, словно не спали несколько недель. Потому что они действительно не спали.

— Джентльмены, — устало произнёс Вильсон, не поднимая глаз от бумаг. — Давайте подведём итоги. Что мы имеем на конец шестьдесят седьмого года?

Хили поднял голову. В его глазах не было ни надежды, ни страха. Только холодная, расчётливая безнадежность человека, который знает: партия проиграна.

— Мы имеем, премьер-министр, — хрипло произнёс он, — полную, абсолютную экономическую катастрофу. Наш золотой запас — на нуле. Фунт стерлингов обесценился на четырнадцать процентов после ноябрьской девальвации. Промышленность стоит — у нас нет заказов, нет сырья, нет энергии. Наши заводы в Мидлендсе закрываются один за другим. Безработица — рекордная за послевоенные годы. А долг... — он сделал паузу, тяжело вздохнул, — долг перед американцами и международными банками составляет двенадцать миллиардов фунтов. Двенадцать миллиардов, премьер-министр. Это больше, чем весь наш ВВП за год.

Вильсон молча кивнул.

— А космическая программа? — спросил он. — Сколько мы потратили на неё за последние годы?

Хили нервно дёрнулся. Его лицо стало серым.

— Восемь миллиардов фунтов, премьер-министр, — с горечью произнёс он. —