Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

Мари-Клер повернулась к нему. В её глазах стояли слёзы — не от грусти, а от того самого потрясения, которое она переживала каждый раз, когда сталкивалась с реальностью Кремниевого Союза.

— Вы не понимаете, — произнесла она по-немецки с мягким французским акцентом. — Я из Лиона. Три года назад мы стояли в очередях за хлебом. Мой отец, рабочий на «Рено», получал зарплату обесценившимися франками, на которые можно было купить только маргарин и чёрствые багеты. А потом пришли вы. Ваши «вежливые люди» с полевой кухней и хлебом. А потом — ваши инженеры. А потом — вот это. — Она подняла руку, в которой сжимала титановый смартфон «М-7К». — Мой отец теперь работает на заводе, который производит процессоры для ваших терминалов. Он получает зарплату в рублях. Настоящих, твёрдых рублях. Он купил себе терминал «Электроника-К7». Вечерами он сидит за ним и читает новости из Союза. Он говорит, что впервые в жизни чувствует себя не винтиком, а человеком.

Карл молча кивнул. Он понимал. Он сам, ещё четыре года назад, думал, что его будущее — это серый завод, серая квартира, серая жизнь. А сейчас он писал код для гражданской сети «ОГАС-Народ», получал стипендию в марках, переписывался с однокурсниками из Мюнхена, Дрездена, Парижа и Новосибирска за доли секунды, и чувствовал, что живёт не в прошлом, не в настоящем, а в будущем, которое строится прямо сейчас, его руками.

В то же самое утро в Париже, в небольшом, уютном кафе на бульваре Сен-Мишель, Жан-Пьер Дюбуа, тридцати пятилетний бывший учитель литературы, а ныне — программист-самоучка, сидел за угловым столиком, обложенный распечатками кода и окружённый тремя молодыми французами, которые жадно ловили каждое его слово.

— Смотри, — Жан-Пьер тыкал пальцем в экран своего портативного терминала, который он принёс с собой в кафе, подключив к розетке через длинный шнур. — Это мой модуль для общения в «ОГАС-Народ». Он позволяет любому человеку в сети создавать свою страницу — свой личный уголок, куда он может выкладывать текст, фотографии, даже короткие аудиозаписи. Любой другой человек в Союзе может открыть эту страницу, прочитать, ответить, подписаться. Это не просто связь. Это... это новая форма общения. Новая форма жизни.

Молодой парень с тёмными кудрями — Люк, двадцатилетний студент Сорбонны, — наклонился к экрану, и его глаза расширились.

— Ты хочешь сказать, что каждый человек может стать... писателем? Издателем?

— Не просто писателем, — Жан-Пьер улыбнулся. — Каждый человек может стать голосом. Раньше, чтобы тебя услышали, нужно было пройти через редакцию газеты, через цензуру издательства, через тысячу бюрократических фильтров. А теперь ты садишься за терминал, пишешь то, что думаешь, и через секунду это читают тысячи людей. В Берлине. В Москве. В Новосибирске. В Марселе. Без посредников. Без цензуры. Без очередей.

Девушка за столом — Софи, двадцатипятилетняя медсестра из госпиталя Питье-Сальпетриер, — задумчиво произнесла:

— Мой дед говорил, что французы всегда были народом слов. Что мы умеем говорить, спорить, писать. Но у нас никогда не было инструмента, чтобы наши слова летели так далеко и так быстро. А теперь... — она посмотрела на экран терминала, на мерцающие строки кода, — теперь у нас есть этот инструмент. И он сделан в Красноярске. По чертежам из Москвы. По оптикам из Йены. И работает по всей Европе. От Парижа до Владивостока.

Жан-Пьер кивнул. Он помнил, как три года назад, в шестьдесят четвёртом, он стоял на баррикаде на Елисейских полях, голодный, злой, с камнем в руке, готовый швырнуть его в витрину ювелирной лавки. Он помнил, как жёг покрышки, как грабил продовольственные склады, как ненавидел буржуа, которые бросали свои особняки и бежали в Швейцарию. Он помнил всё. И он помнил тот момент, когда на улицу вошли советские солдаты в голубых повязках ООН. Как они не стреляли. Как они развернули полевые кухни. Как раздавали хлеб. Как один молодой русский солдат протянул ему горячую миску супа и сказал по-французски с сильным акцентом: «Ешь, товарищ. Завтра будет лучше».

И завтра действительно стало лучше. Не через год. Не через пять лет. Через неделю. Через месяц. Через полгода заводы «Рено» и «Пежо» перешли на советские процессоры и начали выпускать автомобили, которые стоили в три раза дешевле американских машин. Текстильные фабрики Лиона получили новые лекала и начали шить одежду, за которой раньше парижане ездили в Нью-Йорк. А потом пришли терминалы. Потом пришли смартфоны. Потом пришло «Облако». И Жан-Пьер, бывший учитель литературы, бывший бунтовщик с камнем в руке, стал программистом. Он писал код для сети, которая связывала триста миллионов человек от Атлантики до Тихого океана. И он знал: это не просто сеть. Это новая цивилизация.

— Знаете, что меня поражает больше всего? — произнёс он, глядя на своих молодых собеседников. — Не технологии. Не процессоры. Не смартфоны. А то, что мы, французы, немцы, русские, — мы все думаем одинаково. Не потому что кто-то заставляет. А потому что когда ты даёшь человеку инструмент, чтобы думать, творить, общаться — он начинает думать, творить и общаться. Неважно, какой у него паспорт. Неважно, на каком языке он говорит. Важно только одно: он человек. И он хочет быть услышанным.

Люк молча кивнул. Софи улыбнулась. А за окном кафе, по бульвару Сен-Мишель, катился бесшумный электробус, на борту которого крупными буквами было написано: «Кремниевый Союз. От Парижа до Владивостока».

А в это же самое время в Москве, в закрытом кабинете на двенадцатом этаже нового, сверкающего стеклом и титаном здания Министерства цифровой экономики на Новом Арбате, Лиза Ворон сидела за огромным столом, заваленным отчётами, графиками и свежими распечатками статистики из «Облака». Ей было тридцать один. В её тёмных волосах уже блестели первые, едва заметные серебряные нити — плата за бессонные ночи, за бесконечные перелёты между Берлином, Парижем и Красноярском, за годы железной хватки, которой она держала промышленную элиту трёх стран. Но её глаза были всё такими же глубокими, тёмными и пронзительными, как в тот день, когда она впервые увидела Володю на катке в Дортмунде четырнадцать лет назад.

Напротив неё сидел Алексей — тот самый хозяйственник, который три года назад опечатывал подвалы Французского национального банка. Он вырос, заматерел, стал заместителем министра. Его голос был спокойным, деловым, но в глазах горел тот самый огонёк фанатика новой эпохи.

— Елизавета, — Алексей положил перед ней толстую папку. — Итоговые цифры за первый квартал шестьдесят седьмого. Гражданские продажи терминалов «Электроника-К7» в Германской ССР —