Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

свистящий вираж по часовой стрелке через весь каток, глубокий переход на ход назад и мощнейший, акцентированный, зубодробительный толчок и... взлетел. Не на два оборота. Не на три. На четыре. Четыре оборота в воздухе. Четверной прыжок.

Я стоял у бортика, и у меня подкосились ноги. Я моргнул. Я думал, что мне показалось. Но он приземлился. Чисто. На одно ребро. С выездом. Как будто это была самая простая вещь в мире.

В зале стояла гробовая тишина. Потом — взрыв аплодисментов. А я стоял и не мог пошевелиться.

Четверной прыжок. В пятьдесят шестом году. У семнадцатилетнего пацана.

Я не знаю, что думать. Я не знаю, как это объяснить. Я не знаю, как тренировать своих ребят после этого. Хейз Алан, мой олимпийский чемпион, делает тройные прыжки — и он лучший в мире. А этот русский пацан делает четверные. И это было только начало….

Я подошёл к нему после выступления. Спросил: «Владимир, как ты это делаешь? Четверной прыжок. Это физически невозможно».

Он посмотрел на меня и улыбнулся. И в этой улыбке было что-то такое, от чего у меня по спине пробежал холод.

— Мистер Лусси, — тихо сказал он. — Просто нужно правильно рассчитать траекторию. И не бояться высоты.

Он не боялся высоты. А я боялся. Я боялся того, что этот пацан знает что-то, чего не знаю я. Что-то, чего не знает никто в этом мире.

Я вернулся в Америку и написал отчёт. Один абзац: «Нам нужно полностью перестроить систему подготовки. Иначе мы никогда их не догоним. А если они начнут делать то, что сделал Ворон, — мы проиграли навсегда».

Меня не послушали. Конечно.

ПЬЕР ДЮБУА, 38 лет, спортивный корреспондент газеты «Le Monde»

Je n'ai jamais vu ça. Jamais. (Я никогда такого не видел. Никогда.)

Я француз. Мы считаем, что фигурное катание — это наше. Что это французское искусство. Что только мы понимаем эстетику льда.

Эти русские показали нам, что мы ничего не понимаем.

Их пара, Белоусова и Протопопов, катались под музыку, которую я до сих пор не знаю, — она разорвала мне сердце. Это было не спортом. Это было кино. Это был балет. Это была поэзия, написанная на льду.

А их одиночник, Ворон... Когда он вышел на лёд, весь зал замер. Когда он сделал свой четверной прыжок — я перестал дышать. Я видел фигурное катание всю свою жизнь, но я никогда не видел ничего подобного. Это был не прыжок. Это был полёт.

Я писал свою статью дрожащими руками. Я пытался найти слова, но слова заканчивались. Я написал: «Сегодня в Кортине-д'Ампеццо родилось новое фигурное катание. И оно говорит по-русски».

Мой редактор в Париже позвонил и спросил: «Ты пьян?» Я сказал: «Нет. Я плачу. Мы проиграли. И это самое красивое поражение в моей жизни.»

РОБЕРТ МАКДОНАЛЬД, 63 года, канадский судья международной категории

Я судил фигурное катание сорок лет. Я видел всё. Я думал, что меня уже ничем не удивить.

Я ошибался.

Когда вышла советская пара, я сразу понял: они другие. Их движения были не просто точными. Они были математически идеальными. Каждый элемент — поддержка, вращение, прыжок — был выполнен с такой точностью, что я, старый судья, не мог найти ни одной ошибки.

Я поставил им высшие баллы. Все. Впервые в жизни я поставил максимальные баллы.

Мой коллега, англичанин, сказал мне после: «Роберт, ты не можешь ставить им шестерку. Это же русские. Это политика».

Я посмотрел на него и сказал: «Джон, если бы они были марсианами, я бы всё равно поставил им шестерку. Потому что они были идеальны».

А потом вышел их одиночник. И сделал четверной прыжок.

Я сорок лет судил фигурное катание. Я никогда не видел четверного прыжка. Никто в мире не видел. Потому что четверных прыжков не существует. Это физически невозможно.

Но он его сделал.

Я сидел на судейском месте и смотрел на табло. Я смотрел на этого пацана. Я смотрел на своих коллег-судей. Все мы сидели с открытыми ртами. Никто не знал, что делать.

В протоколе не было графы для четверного прыжка. Потому что никто не предполагал, что кто-то когда-нибудь его сделает.

Я поставил максимальные баллы. Все. И если кто-то скажет, что это политика, — пусть попробует сам выйти на лёд и сделать то, что сделал этот русский пацан.

Я видел будущее. И оно было красным.

МАРИЯ БЬЯНКИНИ, 19 лет, студентка из Милана

Я пришла на каток с подругой, потому что нам нечего было делать. Мы думали, что будет скучно.

Потом вышел ОН. Советский одиночник. Владимир Ворон.

Я не знала, кто он. Я не знала, что он делал на льду. Я просто знала, что когда он вышел, весь зал замолчал. А когда он начал кататься под свою музыку — под «вторую симфонию», как потом написали в газете, — я забыла, как дышать.

Он не был красивым. Он не был похож на принца из сказки. Но в нём было что-то... что-то, от чего у меня перехватило горло. Он двигался так, словно лёд был не льдом, а воздухом. Он прыгал так, словно гравитация для него не существовала.

А потом он сделал ЭТО. Четверной прыжок. Я не понимала, что это. Я просто видела, как он взлетел, закрутился в воздухе — и приземлился. Как будто это была самая простая вещь в мире.

Весь зал взорвался. Я кричала. Я хлопала. Я не понимала, что со мной происходит.

Когда он закончил, я поняла, что плачу. Моя подруга тоже плакала. Весь зал плакал.

Потом я прочитала о нём в газете. Что ему семнадцать лет. Что он из Читы. Что он тренер сборной. Что он гений.

Я вырезала его фотографию из газеты и положила в дневник. Я не знаю, увижу ли я его когда-нибудь ещё. Но я знаю, что я никогда не забуду тот вечер. Никогда.

НИКОЛАЙ ВОЛКОВ, 45 лет, советский дипломат, наблюдатель на Олимпиаде

Я работаю в МИД двадцать лет. Я видел много триумфов. Но такого — никогда.

Когда наши фигуристы вышли на лёд, я посмотрел на трибуны. Там были американцы, канадцы, итальянцы, французы, англичане. Все они пришли с одним чувством — снисходительным любопытством. Они думали, что посмотрят на русских варваров, которые как-то научились стоять на коньках.

Когда наши закончили, все эти люди стояли и аплодировали. Стоя. Все. Включая тех, кто до этого презрительно фыркал.

Я посмотрел на американского посла. Он