Читать книгу - "Фантастика 2026-219 - Артем Бах"

судейских трибун ИСУ. Американские фигуристы наперебой переглядывались с едкими, самодовольными ухмылками, предвкушая мой провал на глазах у заокеанских арбитров, а канадский старший тренер демонстративно громко, на весь радиус судейской ложи презрительно заметил:

— Ну-ка, господа, давайте вместе посмотрим, как этот советский выскочка сейчас справится с настоящими, взрослыми и матёрыми соперниками с нашего континента, а не со слабаками из разорённой Европы. Наш Хейз Дженкинс его в порошок сотрёт.

Но едва над замершим, притихшим Давосом тяжело, величественно и грозно взревели первые, бьющие по нервам аккорды Пятой симфонии Чайковского, весь этот внешний, чужой и враждебный мир перестал для меня существовать. Вся наносная шелуха Холодной войны испарилась.

Я начал свою короткую программу с невероятно широких, мощных и размашистых рёберных дуг, ловя титановыми лезвиями идеальное сцепление со льдом. В этих глубоких, скользящих шагах, в суровом наклоне корпуса и безупречной пластике рук крылось то самое обманчивое, звенящее затишье перед настоящей, сокрушительной ледовой бурей, которая должна была в прах разбить всю заносчивую спесь Нового Света.

Первый элемент моей программы — сложнейший, революционный четверной сальхов с резким, агрессивным разворотом на сто восемьдесят градусов прямо перед самым толчком. Я заложил крутой, звенящий заход по нисходящей спирали, на огромной, пугающей скорости хлёстко развернул корпус и мощной стальной пружиной взлетел в прохладный альпийский воздух. Многотысячный зал открытого стадиона «Айсштадион» мгновенно замер, разом прекратив дышать. Время над Давосом словно остановилось.

— Снова четыре полных оборота?! Опять?! — потрясённо прошептал сидевший в первом ряду Карло Фасси, не отрывая судорожного, расширившегося от страха взгляда от траектории моего полёта.

— И с таким глухим, ломаным разворотом перед самым толчком со смены ребра… Боже мой, это же физически невероятно сложно, это граничит с безумием! — ошеломлённо добавил его наставник, хватаясь за поручень.

Я абсолютно чисто, без единого колебания корпуса или касания льда рукой выехал на ход назад и тут же, не давая трибунам опомниться, пошёл на сокрушительный, зубодробительный каскад: четверной тулуп — тройной аксель! Приземлившись после тяжелейшего, плотного тулупа, я в ту же секунду, без малейшей амортизационной паузы и передышки, рванул всем телом вверх для затяжного, прошивающего воздух акселя в три с половиной оборота с переднего хода. Титановые лезвия моих коньков со снайперской точностью резали альпийский лёд.

— Как... как он физически успевает перестроиться? — в полнейшем, парализующем изумлении воскликнул швейцарский арбитр, лихорадочно, дрожащими руками делая пометку в своём блокноте ИСУ.

— Это же принципиально разные техники толчка, разные группы мышц работают на пределе! — испуганно подхватил другой судья, близоруко протирая очки и подаваясь вперёд. — Это невозможно просчитать!

Следом из-под моих коньков с шипением полетело скоростное, ураганное вращение «винт» с тремя молниеносными, хлёсткими сменами анатомических позиций за одну-единственную секунду. Центровка на титановом лезвии была настолько идеальной, хрустальной, а скорость — бешеной, что трибуны Давоса дружно, в один голос ошеломлённо ахнули:

— Он же буквально размывается в морозном воздухе, словно стальной, идеально сбалансированный волчок! — восторженно и испуганно воскликнула юная фигуристка из австрийской делегации, судорожно вжимясь в сиденье.

Заключительным, триумфальным аккордом программы шла моя фирменная, сложнейшая дорожка шагов с элементами классического балета, которую мы до седьмого пота кропотливо репетировали в Марьиной Роще. Я невероятно плавно и стремительно скользил по швейцарскому льду, закладывая глубокие, раскатистые па с такой фантастической, царственной статью, будто выступал не на спортивной арене, а на главной сцене Большого театра в Москве. Лезвия моих коньков со снайперской точностью резали ледовое зеркало.

— Смотрите, как ювелирно, под каким немыслимым углом он ставит ногу на внутреннее ребро конька! — восхищённо воскликнул немецкий тренер, взволнованно толкая локтем притихших коллег у бортика. — Это не просто механические прыжки, господа, — это чистая, великая хореография грядущего века! Русские полностью переписали правила игры.

Когда финальный, мощный аккорд Чайковского громом оборвался над ареной и я замер в самом центре площадки в гордой финальной позе, заснеженный высокогорный Давос буквально сорвался с петель. Стадион взорвался дикой, оглушительной и громоподобной овацией, от которой мощным эхо задрожали вековые альпийские скалы и массивные деревянные борта открытого катка. Люди повскакали со своих мест, трибуны ревели от благоговейного восторга.

А вот на судейской трибуне, за закрытыми дверями ложи, в это самое время снова разгорелась яростная, непримиримая кулуарная битва. Заокеанские арбитры в панике, судорожно пытались спасти трещавший по швам престиж своих стран:

— Я просто физически, как профессионал, не имею права поставить этому русскому мальчику низкий балл, — твёрдо, непреклонно заявил швейцарский судья, в упор глядя на бледных коллег по коллегии ИСУ. — Его прокат под Чайковского был абсолютно безупречен от первой до последней секунды. Это великий шедевр.

— Но мы ни в коем случае не можем дать этим Советам высший максимум! — упрямо, сквозь зубы и хмуро возразил американец, нервно постукивая тупым карандашом по столу и поправляя галстук. — Выставить ему сейчас высшие баллы — это значит официально создать опаснейший прецедент в истории Международного союза конькобежцев! Вашингтон нас не поймёт.

— Опасный прецедент, господин председатель, — это умышленно, трусливо игнорировать гениальный мировой талант в угоду политическим шаблонам министерств вашей страны! — резко, хлёстко и с вызовом ответил ему немецкий судья. — Лично я не собираюсь участвовать в этом международном позоре. Имейте наконец спортивную совесть! Ставлю Владимиру за технику заслуженные пять и девять десятых балла!

Вслед за мужчинами на швейцарском льду пришёл черёд женского одиночного разряда, где американские и канадские судьи ИСУ за закрытыми дверями уже вовсю готовились взять жесткий, показательный реванш за дортмундский разгром. Но наш «Ледовый гамбит», рождённый на тренировочных катках Марьиной Рощи, изначально не предполагал компромиссов, жалости или уступок.

Следующей на лёд Давоса под притихший, настороженный гул многотысячных трибун плавно и грациозно выкатилась тринадцатилетняя Татьяна Лихарева. Её новое, расшитое тысячами мелких стеклярусов нежно-голубое платье фантастически искрилось, полыхало и переливалось в лучах тяжёлых швейцарских прожекторов, словно утренняя альпийская роса на солнце. Но в глазах этой юной девчонки горела отнюдь не детская, а абсолютная, монолитная взрослая тренерская решимость и холодный забайкальский напор.

Едва над замершим открытым стадионом «Айсштадион» торжественно, воздушно и величественно зазвучали первые аккорды бессмертного «Вальса» из балета Петра Ильича Чайковского «Спящая красавица», Таня одним мощным росчерком конька сорвалась со стартовой позиции, мгновенно набирая сумасшедший, ураганный ход. Лезвия её коньков со снайперской точностью резали кристальное ледовое зеркало.

Первый коронный, убийственный для соперников элемент: затяжной, высоченный тройной аксель с редчайшим, невиданным ранее акробатическим приземлением в летящий продольный шпагат