Читать книгу - "Великая река. Другой берег - Алёна Дмитриевна Малухина"

* * *

Ойкью шла следом за Хозяином Клёна, с каждым шагом всё сильнее удаляясь от домика Куу. Они неловко молчали, как часто молчат люди, которые долго и близко знакомы, но которым стало нечего сказать друг другу. Наконец Ойкью нашла слова; возможно, они были не совсем подходящие, но, во всяком случае, ей хотелось их выговорить.

– Знаешь, было бы очень здорово, если бы на твоём дереве поселились белки.

– М-м-м? – удивлённо отозвался Хозяин Клёна.

Ойкью не видела его лица, но представила себе, как он привычно удивлённо приподнимает брови.

– Ну, знаешь, за ними всегда так интересно наблюдать. А ещё они часто прячут припасы и не помнят, куда их дели.

Дух дерева слушал её настороженно, силясь понять, куда она клонит. Но Ойкью решила, что сделала всё возможное, чтобы завязать разговор, и замолчала.

– Да, было бы неплохо, – наконец рассеянно выговорил Хозяин Клёна.

Ойкью почувствовала себя уязвлённой: она надеялась, что он найдёт слова получше.

– Я ухожу очень надолго, ты же понял? – выпалила она от досады.

– Может быть, почти навсегда, – печально прибавил Хозяин Клёна, оборачиваясь.

Потом он наклонился к ней, так что их лица оказались на одном уровне, и очень грустно и тихо сказал:

– Прости меня, Ойкью. Ладно?

Она пожала плечами. Конечно, она чувствовала грусть, но, в конце концов, Хозяин Клёна всегда был таким, какой он есть, с самой первой их встречи. Конечно, ей всё ещё обидно, но, раз они расстаются так надолго, что почти навсегда, зачем ему об этом знать?

– Ладно, – легко согласилась Ойкью, печально сощурившись.

Хозяин Клёна принял это выражение за улыбку и неуверенно улыбнулся тоже.

– И береги себя. Хорошо? – он неловко похлопал её по плечу.

– Хорошо, – эхом отозвалась Ойкью, ощущая, что вот-вот расплачется, и прибавила поспешно: – Мне надо торопиться. Тебе в другую сторону. Ну… пока?

Ойкью нетерпеливо топталась на месте, часто моргая.

– До встречи, – мягко прошелестел Хозяин Клёна, отступая в сторону, чтобы она могла пройти.

И Ойкью пошла вперёд.

А потом побежала.

* * *

Ойкью добралась до Чернухи к полудню. Лучше всего было бы, конечно, плыть на лодке, но она опасалась встретить Деда и потому прошла весь путь пешком. Она отыскала дом на отшибе, маленький, покосившийся, сложенный из тёмных, местами рассохшихся брёвен. Только искусная резьба, украшавшая ставни и конёк крыши, говорила о том, что здесь живёт резчик по дереву.

Ойкью немного боялась. К этому времени ей было стыдно за собственную наглость: подумать только, она собирается просить единственное важное сокровище у женщины, вероятно убитой горем от потери любимого сына. Ойкью осторожно постучала в дверь, потом постучала ещё несколько раз и, когда никто не явился открывать, решила войти. Дверь отворилась с печальным скрипом, и Ойкью скользнула внутрь. Она миновала тёмные сени и тихонько ступила в первую комнату.

В доме было так пусто и тихо, словно здесь уже давно никто не жил. На полу стружка мешалась с иссиня-чёрными перьями. В самом воздухе висела мрачная холодная тревога, какая иногда воцаряется в мире в пасмурные осенние дни. Так ощущается холодный пот, и болезнь, и скрипящие зимние деревья. Ойкью немного прислушалась и скоро уловила в тишине чуть слышные всхлипы, доносившиеся сверху, со второго этажа.

«И почему я который день бегаю за плачущими людьми?» – подумала Ойкью, чтобы хоть немного разбавить наполненную тихим страхом серость.

Она поднялась по маленькой лестнице с неудобными узкими ступенями и оказалась в единственной комнате второго этажа. Здесь была кровать, рассчитанная на двоих, и на её краю, обернувшись лицом к окну и спиной к Ойкью, сидела женщина и тихо плакала.

Её чёрные волосы, похожие на блестящее покрывало, рассыпались по белой ткани свободного платья, украшенной синими цветочными узорами.

Ойкью в нерешительности сделала шаг назад. Доска под её ногой негромко скрипнула, и женщина обернулась на звук.

Мать Птиц излучала красоту. Это не могло ускользнуть от взгляда, хотя её лицо сморщилось и покраснело от слёз, а глаза подёрнулись мутной поволокой. Заплаканное лицо было белое, гармоничное, с высокими скулами и высоким лбом, брови выгибались тонкими чёрными дугами, а глаза оказались немного суженные и чёрные, словно две бездны, – совсем как глаза Варна. Печаль женщины жила во всём её облике, в каждом движении, она казалась такой острой, что ранила на расстоянии. Ойкью вздрогнула, как от шелеста невидимого сквозняка.

– Кто ты такая? – сипло спросила Мать Птиц. – Зачем пришла?

– Я услышала, что ты плачешь, – ответила Ойкью – она не смогла заговорить о покрывале. – Вот и решила зайти.

– Так слышно? – женщина, словно опомнившись, распрямила плечи, и вид её сразу обрёл долю печального величия.

– Ну, видишь ли, я очень особенная: не у многих такой хороший слух, – Ойкью улыбнулась глазами, и взгляд женщины тоже потеплел.

– Постой-ка! – Мать Птиц сощурилась. – Что с твоим лицом?

– Это всё Лодочник, – сухо ответила Ойкью.

Ойкью чувствовала: впервые за всё то время, что она присутствует в комнате, её заметили.

Во взгляде Матери Птиц промелькнула жалость.

– Я могу посмотреть? – спросила она.

Ойкью немного подумала и нерешительно кивнула. Вдруг Мать Птиц сможет помочь? И Ойкью осторожно опустила шарфик на шею.

Мать Птиц нахмурилась. Тяжёлая складка пересекла её переносицу, чёрная бровь резко изогнулась.

– Вот как, – тихо проговорила она. – Мне очень жаль.

И надежда угасла. Нет, поняла Ойкью, глядя на сочувствие во взоре женщины, ничем не поможет ей Мать Птиц. Она вернула шарфик на место.

– А мне-то как жаль, – хмыкнула Ойкью. – Но ничего не попишешь.

– Ты сделана из нескольких составляющих, – тихо проговорила женщина. – Наверное, поэтому всё так вышло.

– Всё только поэтому! – сердито рявкнула Ойкью. – И нечего тут! Нечего тут умничать! Думаешь, раз тебе плохо, тебе всё можно?

Женщина только рассеянно кивнула в ответ на крик, сбрасывая с плеча чёрную блестящую прядь, похожую на шёлковую ленту.

– Скажи, – взволнованно проговорила Мать Птиц, уже позабыв про лицо Ойкью и про её шарфик, – ты не видела моего сына? Его зовут Варн, он сбежал меньше луны назад, и я даже не знаю, жив ли он.

– Дайте-ка подумать… – голос Ойкью дрогнул. – А как он выглядит?

Женщина пристально на неё посмотрела.

– Помладше тебя. Черноволосый, невысокий… И на нём должна быть рубашка из крапивы, потому что… О, это всё наша вина!

И женщина вновь расплакалась; она казалась такой безутешной, что Ойкью не смогла ничего с собой поделать и сказала:

– Знаешь, мне кажется, я его видела. – Она поглядела в потолок, изобразив задумчивость. – Такой хилый, угрюмый и с большим носом. А, и ещё у него глаза как у тебя, – поспешно прибавила она, сообразив, что предложенное ею описание не самое лучшее, пусть и соответствует истине.

Мать Птиц прекратила рыдания и взволнованно кивнула, всё так же пристально глядя на Ойкью.

– Да, – продолжила она. – Тогда я точно его видела, и с ним всё в порядке. Вроде бы он даже нашёл себе друга.

– А ты не знаешь, где он сейчас? – женщина чуть подалась вперёд, глядя на Ойкью во все глаза.

– Мне кажется, где бы он ни был, с ним всё в порядке. У него очень надёжный друг, – сообщила та, не найдя в себе сил соврать.

– Очень особенный? – уточнила женщина, улыбаясь уголками глаз.

– Ну, во всяком случае, не менее особенный, чем я, – сказала Ойкью, уже вполне осознавая, что попалась.

– Я молю тебя: скажи мне, где он! – Мать Птиц подалась вперёд. – Я вижу, ты знаешь! Я дам тебе всё, что захочешь!

В следующий миг женщина стремительно метнулась к Ойкью и схватила её за плечи. Мать Птиц была гораздо, гораздо выше, но теперь эта