Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

Клык не кивнул сразу.

— Триста двенадцать.

— Да.

Он сел напротив.

— Двести семьдесят восемь утром казались слишком большим числом.

— Они и были слишком большим.

— А теперь ещё тридцать четыре.

Айрин провела пальцем по краю списка.

— Двенадцать мы просто не могли достать ночью. Двадцать два умерли после. Не складывай их в одну причину.

— Почему?

— Потому что иначе завтра скажут: «после боя умерло тридцать четыре», и никто не спросит, сколько из них можно было спасти, где не хватило носилок, где раненого не довезли вовремя, где не было крови подходящей группы, а где повреждения были несовместимы с жизнью. Я хочу разбор по каждому тяжёлому.

Клык посмотрел на неё внимательно.

— После похорон?

— После похорон.

— Лекс попросит то же самое.

— Хорошо. Значит, хотя бы в этом спорить не придётся.

Она взяла последнюю дощечку и написала сверху: «312». Не как итог боя. Как число людей, которых теперь нельзя было потерять второй раз — в бумагах, в памяти, в чужой спешке.

* * *

Кор-Дум отказался копать землю там, где камень был ближе.

— Люди пусть делают по своим обычаям, — сказал он Бруну. — Наших в мерзлоту не кладём.

Склон к востоку от базы выбрали ещё летом как место памяти. Земли там было больше, чем на остальной горе, но сейчас верхний слой промёрз на полтора штыка, и кирка отскакивала так, будто били по плохо закалённому металлу. С утра несколько десятков человек жгли низкие костры полосами, снимали оттаявший грунт, снова грели и опять работали. К полудню стало понятно: три сотни отдельных глубоких могил за один день они не сделают, даже если загонят туда всю крепость.

Поэтому Марфа предложила длинные погребальные рвы, разделённые каменными перегородками. Каждому телу — своё место, свой знак, своё имя; сверху общий земляной вал, который весной укрепят камнем. Для тех, кто хотел отдельную могилу по семейному обычаю, копали отдельные ячейки у края склона. Кор-Дум не спорил. Человек должен лежать так, как его провожают его живые. Дворфам сделали иначе.

Семеро погибших из отрядов базы лежали в прохладной галерее у южного уступа. Не Торкель и не Стурла — оба были живы, один с перевязанной рукой, второй с порезом на виске и дурным характером, который после боя только усилился. Погибли другие: Хермод, сын Торгнира; его сын Альвис; Гуннар, сын Хрольва; Хальвар, сын Одда; Орм, сын Види; Тьольв, сын Даина; Кьелл, сын Фроди. Кор-Дум знал пятерых хорошо. Двоих — только по работе.

Хермод был камнерезом и последние месяцы помогал Игнату с креплением тяжёлых установок. Альвис спорил с Бруном о форме рукоятей. Гуннар делал хорошие луки, хотя сам стрелял посредственно. Хальвар постоянно просил пустить его в расчёт «Грома» и получил отказ трижды. Орм умел чинить тележные ступицы быстрее любого человека на базе. Тьольв пришёл всего месяц назад. Кьелл работал на водяной галерее. Не все были героями. Это Кор-Дум считал важным.

Он не хотел, чтобы смерть превращала каждого в человека, которым тот при жизни не был. Хальвар был хвастуном. Орм жульничал в костях. Альвис мог полдня не разговаривать, если считал себя правым. Гуннар однажды две недели скрывал трещину на собственном молоте, потому что стыдился показать Бруну. И всё равно их не стало. В каменной стене вырубили семь неглубоких ниш. Не полные усыпальницы клановых земель — времени и места не было, — но достаточно, чтобы тело лежало в камне, а не в чужой земле. Рядом клали лучший личный инструмент умершего, как требовал обычай. Не общее имущество крепости и не редкий инструмент, который нужен живым, а то, что принадлежало человеку и помнило его руку.

У Хермода — зубило с короткой рукоятью. У Альвиса — маленький разметочный молоток. У Гуннара — нож для обработки тетивы. У Орма — ключ, который тот сам переделал под тележные гайки. Кор-Дум взял ключ и долго смотрел на вмятину у головки.

— Рабочий, — сказал Брун.

— Вижу.

— На складе таких три.

— Знаю.

Он положил ключ рядом с телом. Брун не стал уточнять, что ресурс конечный. Некоторые вещи переставали быть ресурсом в тот момент, когда человек пользовался ими настолько долго, что на металле оставалась его привычка. Снаружи гремели кирки.

— Мастер! — крикнул Игнат из прохода. — На третьем рву вода пошла.

Кор-Дум выругался и пошёл смотреть. Под тонким слоем промёрзшей земли они вскрыли старый водоотвод. Если продолжать копать, весной могилы затопит.

— Переносим линию на четыре шага выше, — сказал Кор-Дум после осмотра.

Марфа, стоявшая рядом с записной дощечкой, нахмурилась.

— Мы уже тридцать мест подготовили.

— Значит, тридцать мест закладываем обратно. Живым неприятно переделывать. Мёртвым хуже лежать в воде.

— Аргумент.

Она позвала людей. Никто не возмутился всерьёз. К вечеру руки у копавших дрожали от усталости. На ладонях лопались мозоли. Две кирки сломали, три лопаты пришлось переточить, одну тачку Кор-Дум велел разобрать и собрать заново после того, как треснула ось. Для оттаивания ушло столько дров, что Марфа отдельно записала расход и приказала завтра сократить печи в складах, где не было людей. Похороны тоже имели цену. Не только слёзы. Дерево. Железо. Время. Силы тех, кто после ночного боя должен был спать. И всё же никто не предложил сделать меньше. Кор-Дум стоял у верхнего края склона и смотрел, как люди устанавливают первые деревянные таблички. На каждой — имя. Не просто Знак. Имя. Вот это он одобрял.

Знак говорил, к чему человек решил принадлежать. Имя — кем он был. Одно не должно было съедать другое.

* * *

К закату холод усилился. Лекс поднялся на поминальный склон медленно. Айрин разрешила идти только после повторного осмотра, и даже тогда Клык поставил рядом Савву — не как охранника, а как человека, который поймает, если после эфирной перегрузки снова закружится голова. Лекс не спорил. Сегодня спорить с лекарями казалось особенно глупо. Склон изменился за день. Там, где утром была просто замёрзшая земля, теперь тянулись длинные погребальные линии, разделённые низкими каменными перемычками. Перед каждой ячейкой стояла табличка. Семь дворфийских плит располагались отдельно, у каменной стены. Чуть дальше оставили место для тех семей, которые хотели поставить свои символы позже. Никаких одинаковых крестов.

У одних — деревянные знаки Кователя. У других — простые камни. На нескольких табличках родственники вырезали круг с тремя линиями. Один человек попросил оставить только имя. Серафима