Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

стал развивать шутку.

Через несколько минут Клык начал петь.

Не громко.

Первые слова едва слышались над стуком копыт и шагами:

Встанем, братья, встанем, сёстры,

Кто не хочет жить рабом.

Пусть наш клич летит над островом,

Пусть громом грянет он.

Кто с мечом, кто с молотом,

Кто с верой и умом,

Мы идём одним оплотом,

Смерть тиранам и врагам.

Шило подхватил со второй строфы.

Зураб — позже.

Айрин пела тихо, идя у одной из телег с ранеными.

Лекс не пел.

Он слушал.

Сегодня эта песня не казалась гимном победы.

Слишком тяжёлыми были носилки.

* * *

У ворот Механоса их встретила городская стража и двое представителей Совета.

Рагнара не было.

Мать Иллария пришла сама.

Она увидела раненых, потом ряды накрытых тел, и ничего не спросила до тех пор, пока Айрин не передала последнего тяжёлого лекарям.

— Сколько? — спросила Иллария.

Клык ответил:

— Двадцать три погибших.

Она закрыла глаза на секунду.

— Нападавшие?

— Отряд Магистериума. Три мага. Около пяти десятков основного состава. Семерых отпустили с сообщением.

Один городской чиновник дёрнулся.

— Вы отпустили вооружённых врагов?

— Без оружия, — сказал Клык.

— Совет должен был…

Иллария подняла руку.

— Совет не вышел за стены, когда пришло известие.

Чиновник замолчал.

Она посмотрела на Лекса.

— Потом будет разговор.

— Будет.

— Сегодня — лечите людей.

Это тоже было правильнее любой политики.

До темноты победа успела потребовать ещё одну работу, о которой редко рассказывали в песнях. Под навесом у ворот сложили оружие погибших, отдельно — их личные вещи. Клык настоял, чтобы нож, кошель, амулет или письмо сначала записывали по имени, а уже потом решали, кому и что передавать. Боевые перевязи, колчаны и целое оружие возвращались в общий запас: живым они понадобятся раньше, чем мёртвым.

Лекс видел, как один мужчина снимал с погибшего товарища ремень для ножен. Пальцы дважды соскользнули с пряжки — не от крови, её уже вытерли песком, а потому что руки дрожали. Он тихо произнёс имя лежащего, закончил работу и отнёс ремень к оружейному ящику. Никто не назвал это мародёрством. В мире, где хорошая кожа и исправная застёжка могли решить, донесёт ли следующий человек оружие до боя, уважение к мёртвым приходилось совмещать с арифметикой живых.

* * *

Похороны состоялись на следующий день.

Не на главной площади.

Не под речами Совета.

За городом, на небольшом сталкерском кладбище, где земля была каменистой и каждую могилу приходилось сначала разбирать ломом, а потом уже копать.

Двадцать три холмика.

Лекс считал их дважды.

Не потому, что Лекс не доверял Клыку, а потому, что число всё ещё не помещалось в голове.

Эрвин стоял рядом с Айрин. Перед началом он произнёс только несколько слов:

— Кователь, если слышишь, прими тех, кто работал, любил, боялся и всё равно встал рядом с другими. Не делай их лучше, чем они были. Просто не дай именам исчезнуть.

Лекс посмотрел на старика.

Честнее молитвы он здесь ещё не слышал.

Клык прошёл вдоль могил и назвал имена.

Не все были знакомы Лексу.

Лука.

Его брат, имя которого Лекс до вчерашнего дня не знал.

Двое стрелков с правого склона.

Трое людей из Нижнего города.

Ингриец, который неделю назад ремонтировал крышу рядом с Ломом.

Сталкер, который на одном из первых выходов принёс им запасную верёвку.

Двадцать три.

После последнего имени Клык сказал:

— Они были с нами. Этого достаточно, чтобы помнить.

Шило сидел на низком камне. Правое плечо было жёстко зафиксировано, нога вытянута вперёд. Айрин велела не вставать, и впервые он послушался без спора.

Он запел.

Голос сначала дрожал, потом выровнялся:

Опустели наши души,

Потускнели небеса.

Те, кого мы крепко любим,

Улетели в голоса.

Не вернуть их, не окликнуть,

Не обнять в который раз.

Только память, только искры

От сгоревших свеч у нас.

Пусть земля им будет пухом,

Пусть им вечно спится сном.

Мы их помним — не забудем,

Пока сами не уйдём.

Последнюю строку подхватили почти все.

Лекс не знал, была ли она такой в старой песне или Шило изменил её сейчас.

Не спросил.

Когда люди начали расходиться, он остался.

Айрин тоже.

Некоторое время они молчали.

— Простите, — сказал Лекс наконец.

Не громко.

Не для остальных.

Просто двадцати трём свежим холмам.

Айрин взяла его за руку.

— Не говори, что ты должен был спасти всех.

— Я не знаю, должен ли.

— Тогда не превращай это в обещание, которое невозможно выполнить.

Лекс опустил взгляд.

— Двадцать три.

— Я знаю.

— Если бы выбрали другое место…

— Возможно, погибло бы меньше. Возможно, больше.

— Если бы Совет дал людей…

— Возможно.

— Если бы я…

Айрин сжала его пальцы сильнее.

— Вот это останови.

Он замолчал.

Она продолжила:

— Разберём бой. Найдём ошибки. Запишем, что можно было сделать иначе. Это твоя работа. Но ты не получишь из этого расчёта мир, где никто не погибает.

Лекс провёл ладонью по лицу.

— Ненавижу системы, в которых нет правильного решения.

— Люди не механизм.

Он почти улыбнулся.

— Ты теперь мои записи против меня используешь?

— Конечно.

Лекс посмотрел на свои руки.

Крови на них уже не было. Айрин заставила вымыться ещё у точки раненых, а под ногтями осталась только въевшаяся каменная пыль.

Те же пальцы когда-то держали карандаш над чертежом, отвёртку, щуп прибора, красную рукоять лабораторного рубильника.

Сегодня в них был нож.

Он помнил один удар слишком хорошо — как лезвие вошло под руку эльфа и как сопротивление ткани вдруг исчезло.

Лекс сжал ладонь.

Разжал.

И почти машинально начал считать.

Сзади послышался скрип костыля.

Шило подошёл, несмотря на запрет Айрин.

— Я ненадолго, — сказал он заранее.

Она посмотрела на его ногу.

— Ты через два дня будешь жаловаться, что колено не сгибается.

— Я и сегодня жалуюсь. Зачем ждать?

Он остановился возле могил.

— Ты там ночью опять считать начнёшь, да?

Лекс не стал спрашивать, откуда тот знает.

— Наверное.

— Не считай, сколько убил.

— Почему?

— Потому что цифра всё равно соврёт. Один упал от твоего выстрела, другой от того, что ты придумал засаду, третий от камня Кор-Дума, который бы не катился без карты Клыка. И что дальше? Всем по четверти смерти запишем?

— Тогда что