Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

продолжил он. - Из них правильных - я считал - восемьдесят или около того. Остальные закрыты неправильно, и я это знал тогда и знаю сейчас.

Он сел.

- Открыть их я не могу. Некоторых людей нет, некоторых не найти, а по некоторым меня самого не станет на другой день.

Он поглядел на меня.

- А вот это одно я открыть могу. И я его открою.

Он придвинул папку.

- И когда меня будут спрашивать - не здесь, а там, где спрашивают всех, - я скажу: сто с лишним, и одно из них я довёл.

Он развязал тесёмки.

- Это, Пётр Андреевич, немного. Но это больше, чем ноль.

***

Крутов умер в январе пятьдесят третьего, в Могилёве, пятидесяти одного года от роду, и я успел приехать на похороны.

Было нас там одиннадцать человек.

А единственное, что я знаю точно, - это что в пятьдесят четвёртом году в Красный Берег пришла бумага из Могилёва, и в бумаге было сказано, что гражданке Симоненко Марье Кондратьевне подлежит выплата за корову, изъятую для нужд Красной Армии двадцать девятого октября тысяча девятьсот сорок первого года.

Сумма была смешная.

Но бумага пришла, и деньги выдали, и мне об этом написала председатель сельсовета Лещенко, которой я оставил свой адрес.

Марья Кондратьевна к тому времени уже год как умерла.

Деньги отдали внукам.

А насчёт того, что́ он ответил мне в феврале пятьдесят второго года, я думал долго - года три, наверное, - и додумался вот до чего.

Он не врал.

Он действительно не помнил.

Он помнил избу, бабу и корову - то есть обстановку, вещи и хозяйственный эпизод. А того, что сделал сам, не помнил совершенно.

И это, если вдуматься, самое страшное, что я узнал за обе свои жизни.

Потому что гауптман Хальм помнил всё.

Он помнил, сколько раз перекладывал бревно на хуторе. Он помнил, что стоял на улице в Орле целый час. Он помнил про заряд в будке под Ковелем, что расчёт был на двоих и что это была плохая работа.

Он всё это нёс на себе четыре года и считал по ночам разницу во времени.

А этот не помнил.

И оба они делали одно и то же.

***

Тут надо, наверное, сказать последнее про это дело, и на том его закрыть.

Двадцать два подрыва, которые Тишин расставил по семи деревням и вокруг них, дали за четыре года четырнадцать погибших.

Из них семеро были те, кого Сомов хотел убрать.

Остальные семеро - нет.

Витька Соломин, четырнадцати лет, деревня Гнилицы, четырнадцатое марта сорок шестого года, попал в эти вторые семеро. Он никого не видел в сорок первом, потому что ему было девять лет и он сидел с матерью в погребе.

Он просто нашёл на огороде жестянку.

И вот это надо понимать про такую работу: она не попадает в того, в кого нацелена.

Она попадает в того, кто пришёл.

Сомов ставил на семерых свидетелей - и из четырнадцати погибших ровно половина оказалась случайной, то есть не имевшей к его сорок первому году никакого отношения.

А ещё двое из семерых, которых он хотел убрать, к сорок восьмому году умерли сами, от старости.

То есть половину своей работы он сделал зря даже по собственному счёту.

***

А в мае пятьдесят второго года, уже после того как Сомова увезли и дело ушло из моих рук навсегда, я сделал последнюю вещь, которую должен был сделать.

Я написал письмо в Батогово, Гурко Клавдии Ивановне.

И приложил к нему справку.

Дело в том, что подъязычная кость была не единственным, что дала эксгумация. Вместе с останками были обнаружены остатки обмундирования, две пуговицы и медальон - тот самый эбонитовый пенал, которые выдавали в сорок первом и которые солдаты не любили и часто выбрасывали.

Этот не выбросил.

Бумажка внутри сохранилась плохо, но в лаборатории её развернули и прочли.

Красноармеец Шалимов Николай Егорович, тысяча девятьсот девятнадцатого года рождения, уроженец Тамбовской области, Моршанского района.

Двадцать два года.

Он числился пропавшим без вести с октября сорок первого, и мать его подавала запросы четыре раза: в сорок пятом, сорок шестом, сорок восьмом и пятидесятом.

Четыре раза ей отвечали, что сведениями не располагают.

В пятьдесят втором ей ответили иначе.

Ей сообщили, что красноармеец Шалимов Н. Е. погиб в ноябре тысяча девятьсот сорок первого года при выходе из окружения и похоронен в деревне Батогово Брянской области.

Про остальное там не было ни слова, и это правильно: матери, которая одиннадцать лет ждала, незачем знать про подъязычную кость.

***

А столбик Клавдия Ивановна поновила в тот же год.

Она прислала мне карточку - маленькую, любительскую, снятую местным фотографом на праздник.

Дубовый столбик с крышечкой, под тремя берёзами, и новая надпись масляной краской.

«Красноармеец Шалимов Николай Егорович, 1919–1941».

Имя перестало быть неизвестным через одиннадцать лет, четыре месяца и восемнадцать дней.

Ради этого, если совсем честно, всё и делалось.

Карточку эту я держал в той же папке, где лежали две фотокопии с острой буквой «л», расписка про корову и заключение экспертизы.

А в пятьдесят четвёртом году папку эту сдал.

Не по описи и не в дело - просто отвёз в Могилёв и отдал тому человеку, который принял от Крутова его работу, и попросил подшить куда положено.

Он поглядел на содержимое и спросил одну вещь.

- Товарищ майор, а вам расписку дать?

Я поглядел на него.

И вспомнил январь сорок шестого года, комнату в Ельце, стол, стопку из ста восьми листов и сто девятый, который остался лежать отдельно.

- Не надо, - отозвался я. - Я за такие вещи расписок больше не беру.

Он не понял, конечно.

Он был молодой, лет двадцати восьми, и в сорок шестом году ему было двадцать три, и он в Ельце не сидел и ста девяти листов моей описи в глаза не видел.

Он просто пожал плечами, положил папку в сейф и запер.

А я вышел на улицу и постоял там минут пять.

Потому что в этой папке, если считать по существу, лежали девять лет моей жизни - с февраля сорок седьмого, когда я вошёл в комнату три на четыре, и по май пятьдесят четвёртого.

И теперь она лежала в чужом сейфе, в Могилёве, и больше мне не принадлежала.

Это, я вам скажу, странное чувство.

Похожее на то, какое бывает, когда сдаёшь объект: работал двое