Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

объяснил, понял бы за минуту - он такие вещи различал лучше всех, кого я знал.

Я ему не объяснил.

Я четырнадцать лет собирался и не собрался, а в марте шестьдесят первого приехал к нему в последний раз, и он лежал и тяжело дышал, и было уже не до того.

Так этот долг за мной и остался.

Мне же остаётся сказать последнее.

Очки капитана Северцева я ношу до сих пор.

Не на лице - зрение у меня, слава богу, своё, - а в нагрудном кармане, в той же тряпице, в какой их три года хранил под матрасом старшина Панкратов.

Дужка примотана чёрной ниткой в четыре витка, узел завязан на два раза.

Правое стекло треснуто наискось.

Я их доставал за все эти годы, может быть, раз тридцать: всегда в одних и тех же обстоятельствах - перед тем, как лезть туда, откуда можно не вылезти.

Это, разумеется, не примета и никакое не суеверие.

Это способ вспомнить одну простую вещь.

Восемнадцатого июля сорок четвёртого года капитан Северцев снял в будке под Ковелем первый заряд, вышел, доложил и вернулся посмотреть, чисто ли.

И сделал два шага.

Он был лучшим сапёром из всех, кого я знал в этой жизни. Он знал про заграждения больше, чем весь наш инженерный отдел вместе. Он с июля сорок третьего года знал про меня всё, работал со мной год и не задал ни одного вопроса.

И он сделал два шага, потому что человек, находя что-нибудь, всегда отходит посмотреть.

Это не решение.

Это движение тела.

Вот это я и вспоминаю каждый раз, доставая очки, - и вот из-за этого я за две жизни не сделал этих двух шагов ни разу.

***

Ветераны прошли, и трибуна стала расходиться.

Ко мне подошёл мальчишка лет семнадцати, курсант, в новенькой форме, посланный, видимо, кем-то из организаторов.

- Товарищ полковник, разрешите обратиться.

- Обращайтесь, товарищ курсант.

- Вас просят к машине. И ещё вопрос, если можно.

- Спрашивайте.

Он замялся.

- Товарищ полковник, а правда, что вы всю войну сапёром?

Я поглядел на него.

Семнадцать лет. Родился в пятьдесят восьмом - в том самом году, когда меня догнало моё собственное тело.

Войну он знает по фильмам, и знает, наверное, неплохо, потому что фильмы к тому времени пошли хорошие.

- Правда, - подтвердил я. - И всю войну, и после неё.

- А после войны зачем? - не понял он.

Вот на этот вопрос я за тридцать два года отвечал, наверное, раз двести.

И всегда отвечал по-разному, потому что правильного ответа не придумал.

А в этот раз ответил так.

- Затем, что война кончается не тогда, когда подписывают бумагу, - выговорил я. - Она кончается тогда, когда из земли достали всё лишнее.

Мальчишка подумал.

- И что, всё достали? - спросил он.

Я поглядел на площадь, на расходящихся людей, на новые дома за площадью - их построили в шестидесятых, на месте того, что немцы оставили в сорок третьем.

И на землю под ними, в которой лежит то, что мы не нашли.

- Нет, - признал я. - И не достанем при нашей жизни.

Он растерялся.

- А как же тогда быть? - не понял он.

Я взял его за плечо и повернул к себе, потому что это был важный вопрос и отвечать на него надо было в глаза.

- А так, - выговорил я. - Мы достаём столько, сколько успеваем. Потом придут другие и достанут ещё. Потом их дети.

Я отпустил плечо.

- И когда-нибудь кто-нибудь достанет последнее. Ты его не увидишь, и я не увижу, и внуки твои не увидят.

Я поглядел на него.

- Но кто-то увидит. И вот ради этого мы с тобой и работаем.

Мальчишка постоял.

Потом выпрямился и сделал то, чего я от семнадцатилетнего в семьдесят пятом году уже не ждал.

Он отдал честь - не по уставу, а как отдают, когда правда хотят.

И пошёл к машине.

А я постоял ещё минуты две.

И достал из кармана тряпицу.

И поглядел на очки в железной оправе, с дужкой, примотанной чёрной ниткой в четыре витка, и с правым стеклом, треснутым наискось.

Двадцать второе июня семьдесят пятого года.

Тридцать два года с того дня, когда я очнулся в воронке под деревней, в чужом теле, в чужой войне, в июне сорок третьего.

Я прожил здесь дольше, чем прожил там.

И если меня когда-нибудь спросят - не здесь, а там, где спрашивают всех, как говорил подполковник Крутов, - я отвечу коротко.

Я скажу: сто семнадцать объектов.

Я скажу: тридцать девять тонн.

Я скажу: восемнадцать пунктов, которые выучили двадцать тысяч человек.

И если после этого меня спросят, чего я не сделал, я скажу и это тоже.

Я не подал руки человеку, который всё это отдал.

И я до сих пор не знаю, был ли я прав.

А если спросят, чего я не сделал ещё, - я скажу и это.

Я не достал из земли всё.

За тридцать два года я не нашёл ни одного человека, который достал бы из земли всё, и, судя по всему, такого человека не будет никогда.

Восемь объектов из ста семнадцати мы не нашли.

Я знаю про них ровно то, что успел рассказать гауптман Хальм: приблизительное место, характер заряда и срок постановки. Четыре из них, по всей вероятности, разобрали при восстановлении, не заметив.

А четыре где-то стоят.

Они стоят там уже тридцать с лишним лет, и, может быть, простоят ещё столько же, и, может быть, их найдёт мальчишка, который сегодня отдал мне честь на площади.

Или его сын.

И вот ради этого, если совсем коротко, я здесь и жил.

Не ради того, чтобы выиграть войну - её выиграли без меня, и я в этом не участвовал никаким заметным образом.

А ради того, чтобы через тридцать лет после войны в деревне под Гомелем баба спокойно поставила вёдра у колодезного сруба и наклонилась к вороту.

Вот и всё, собственно говоря.

Двадцать второе июня тысяча девятьсот семьдесят пятого года.

Я убрал очки в тряпицу, тряпицу - в нагрудный карман, застегнул китель и пошёл к машине.

Андрей

Книга 1: Раб с Земли

Пролог. Седьмой участок