Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

Крутов не ответил.

Тишин поглядел на нас - на всех девятерых по очереди, медленно, - и остановился.

Не на мне.

Он остановился на Бортко, который был самый высокий и самый заметный.

- Который тут будет Ковалёв? - спросил он.

Я стоял в шести шагах и молчал.

И это было тяжелее всего, что я делал за эту операцию, - тяжелее двадцати двух ночей в нише, тяжелее часа у трубы, тяжелее двадцати восьми минут в ивняке.

Потому что мне надо было ответить.

Не из тщеславия и не из злости, а потому, что человек спросил, и человек имел право знать, с кем он два года разговаривал через бумаги и через углём написанные строки.

Я вспомнил Хальма.

«Если он увидит, что вы его понимаете, он будет говорить с вами и не будет говорить со следствием».

И промолчал.

Крутов выждал секунды три.

И выговорил ровно:

- Здесь нет никакого Ковалёва.

***

Тишина увели в пять ноль две.

Вели его через ивняк к дороге, где стояли машины, и я стоял в ровике и глядел вслед, пока его не посадили.

Потом сел на доску, на которой он просидел двадцать восемь минут, и посидел на ней сам минут пять.

Брезент был подстелен аккуратно, в два слоя, чтобы не сыро.

Ящик машинки стоял ровно.

Смотанные концы провода лежали рядом, кольцами, и верхнее кольцо лежало ровно.

Он и в этот раз всё сделал как следует.

Обыск в Дубровке начали в восемь утра.

Я приехал туда к десяти, когда всё уже шло полным ходом, и застал картину, которую потом вспоминал чаще, чем хотелось бы.

У кузницы стояла деревня.

Дворов сорок, и от каждого по человеку, а то и по два: бабы, старики, подростки. Стояли молча, за верёвкой, которую натянули оперативники, и глядели.

Я подошёл к верёвке.

И ко мне сразу повернулась женщина лет шестидесяти, в платке, с больными ногами.

- Товарищ военный, за что Семёна взяли?

- Гражданка, я не имею права отвечать, - спокойно ответил я.

- А я имею право спросить, - не согласилась она. - Он мне дрова колол третьего дня. Он у нас восьмой год.

- Не восьмой, - поправил кто-то из толпы. - С сорок шестого.

- Всё равно, - отрезала старуха. - Он у нас тут за всё. Он мне ведро запаял, он Нюрке косу отбил, он в школу печку переложил.

Она поглядела на меня.

- Он у нас лучше всех.

Я стоял у верёвки и молчал.

Потому что сказать было нечего, и потому что всё, что она говорила, было правдой.

Обыск дал следующее.

В кузнице - инструмент, обыкновенный кузнечный инструмент, и среди него ножницы по металлу, кусачки и плоскогубцы со следами того же профиля загиба, что на планках.

В сарае - двенадцать заготовок нажимных планок из кровельного железа, нарезанных и загнутых, лежавших в жестянке из-под гвоздей.

Под верстаком - коробка с сорока восемью строительными гвоздями сто миллиметров, отобранными по длине с точностью до полумиллиметра.

В избе, под половицей, - тетрадь.

Вторая.

Такая же общая тетрадь в девяносто шесть листов, как та, что три года хранил у себя Ходько, и я её открыл прямо там, на месте, и пролистал до конца.

Она была заполнена на две трети.

Тот же почерк, те же графы, тот же порядок.

И записи с сентября сорок пятого года по двадцать восьмое сентября сорок восьмого.

Последняя запись была сделана карандашом, за три дня до взятия, и выглядела так.

«Мост. Детонаторы поставлены 25.9, линия проверена, сопротивление в норме. Кладку кто-то трогал, шов густой, раствор новый. Проверил ящики - все восемь целы, вес обычный, счёт сходится. Думаю, лазили ремонтные».

А ниже, отдельной строкой, было приписано:

«Ждать состава с хлебом. Идут с 20.8».

Я закрыл тетрадь и отдал её Крутову.

В избе, кроме тетради, нашли ещё одну вещь, которую я запомнил лучше всего остального.

На стене, у окна, висела рамка.

В рамке под стеклом - вырезка из газеты «Гудок» за сорок седьмой год: заметка об открытии движения по восстановленному мосту через Березину.

С фотографией.

Она висела там, судя по выгоревшим обоям вокруг, около года.

***

В седьмом часу утра, когда совсем рассвело, я поднялся на третью опору и снял из ниши семь учебных детонаторов.

Потом спустился, доложил Крутову и поехал в Бобруйск спать.

Проспал я четырнадцать часов.

А третьего октября вечером пришла телеграмма от Астахова, и в ней было три слова.

«Поздравляю. Немедленно возвращайтесь. Астахов».

Я прочёл её и сел писать рапорт.

И, дописав до конца, приписал внизу, отдельной строкой, то, что имел право приписать:

«Прошу возбудить ходатайство о возвращении в распоряжение инженерного управления военнопленного Хальма Э. И., убывшего 1.10.48, для участия в опознании задержанного».

***

Первый допрос был четвёртого октября, в Бобруйске, и на нём я присутствовал.

Не как участник - Крутов посадил меня в угол, к стене, без бумаги и без пера, и предупредил заранее: ни слова, ни звука, ни движения.

Тишина ввели в десять утра.

За двое суток он не изменился совершенно: те же телогрейка и кепка, снятые при входе, то же обыкновенное лицо.

Он сел на табурет, положил руки на колени.

И просидел так три часа, отвечая ровно на те вопросы, на которые считал нужным отвечать.

Признал: фамилию, год рождения, службу во взводе разминирования, инсценировку гибели в августе сорок пятого, работу кузнецом по подложным документам.

Признал закладку зарядов - все двадцать два случая, по списку, с датами, без запирательства.

Признал мост.

А на вопрос «зачем» не ответил ни разу.

Крутов заходил с этого вопроса семь раз, и семь раз по-разному: прямо, косвенно, через семью, через войну, через немцев, через Бреслау.

Семь раз Тишин молчал.

Не отмалчивался - именно молчал: слушал вопрос до конца, потом поднимал глаза и ждал следующего.

В час дня Крутов объявил перерыв.

И когда конвой вывел Тишина, повернулся ко мне.

- Пётр Андреевич, ваше впечатление.

- Товарищ подполковник, он не молчит из упрямства, - отозвался я.

- А из чего тогда? - не понял он.

Я подумал, как это сформулировать.

- Он не знает, как ответить, - выговорил я. - Он ответит, если ему дадут правильное слово. Своего у него нет.

Крутов поглядел на меня.

- Это ваш немец вам объяснил?

- Это я сам видел, - ответил я. - Он на каждом «зачем» поднимает