Читать книгу - ""Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 - Игорь Валерьевич Осипов"

напишу «пропал без вести при неясных обстоятельствах», ко мне приедут разбираться, а у меня взвод из баб и детей, и работать станет некому.

Он поднял голову.

- Я написал так, как было проще. И я это знаю про себя три года.

Я молчал.

- А потом, через неделю, я стал считать, - продолжил он. - И насчитал то же самое, что вы сейчас. И написал в управление. А мне не ответили.

- Василий Кондратьевич, а он какой был?

Ходько подумал.

- Тихий, - отозвался он наконец. - И вот это я вам скажу первым делом, потому что это главное. Он был тихий, но не забитый.

- А в чём тут разница? - не понял я.

- Разница большая, - он подвинул кружку. - Забитый человек молчит, потому что боится. А этот молчал, потому что ему говорить было незачем.

Он поглядел в окно.

- У меня во взводе бабы голосили каждый день. У меня подростки ныли, дрались и по ночам плакали, и я их не осуждаю, им по пятнадцать было. А он приходил, брал щуп и шёл.

- Он с кем-нибудь сходился близко?

- Ни с кем, - не согласился Ходько. - Вернее так: он со всеми был ровен. Никого не задевал, ни с кем не ссорился, и его все любили.

Он потёр руки.

- Бабы его подкармливали. Он им дрова колол по вечерам.

Я записал.

- Василий Кондратьевич, а на поле он как работал?

И вот тут Ходько встал и прошёлся по комнате - три шага, восемь метров не разгуляешься.

- На поле он работал один, - выговорил он. - Всегда. Он брал квадрат и уходил в него, и в его квадрат никто не заходил.

- Он что же, не пускал? - не понял я.

- Он не запрещал, - поправил Ходько. - Он делал иначе. Он говорил: товарищ младший лейтенант, тут грунт тяжёлый, я сам сделаю, ребят пожалейте.

Он остановился.

- И я жалел. И ставил его на самые плохие квадраты, и он их брал.

Он поглядел на меня.

- А теперь я третий год думаю: а что он там делал один на самых плохих квадратах?

Я поднял голову.

- Василий Кондратьевич, а вы за ним его квадраты перепроверяли?

- Ни разу, - признал он. - У меня сроки горели.

Он сел обратно.

- И теперь я вам скажу то, из-за чего, наверное, три года не сплю по-человечески. Из тридцати восьми моих за год погибло девять.

Он стал загибать пальцы.

- Из девяти шестеро погибли на квадратах, которые Тишин сдавал как чистые и с которых потом снимали повторно.

Я сидел не двигаясь.

- Василий Кондратьевич, а вы это в управление написали?

- Написал, - отозвался он. - В марте сорок шестого. И мне ответили.

- И что вам ответили? - не отпустил я.

Ходько поглядел на меня.

- Мне ответили, что повторные подрывы на проверенных участках - явление обычное и объясняются недостаточной подготовкой личного состава.

Он помолчал.

- Что верно, товарищ младший лейтенант. Подготовка была две недели.

Он положил ладонь на тетрадь.

- И тогда я сделал единственное, что мог. Я забрал вот это.

Тетрадь была общая, в девяносто шесть листов, в чёрном коленкоре, с потёртыми углами.

Ходько подвинул её ко мне.

- Это его.

Я открыл.

И у меня внутри всё оборвалось.

Потому что я держал в руках свою собственную тетрадь.

Не буквально - почерк был другой, крупный, неровный, с сильным нажимом, с ошибками в каждом третьем слове. Бумага была хуже. Чернила выцвели.

Но устройство было моё.

Разграфлённые страницы. Левый столбец - дата и место. Средний - что найдено. Правый - пометки.

И я вёл ровно такую же с декабря сорок третьего года.

- Василий Кондратьевич, он её при вас вёл?

- При мне, - подтвердил Ходько. - Каждый вечер. Сидел у костра и писал. Я его раз спросил: Семён, ты чего пишешь? Он говорит: для памяти, товарищ младший лейтенант, я в уме плохо держу.

Он поглядел на тетрадь.

- И я тогда, дурак, ещё порадовался. Думаю: хоть один сознательный.

Я стал читать.

Первые сорок страниц были журналом находок. Обыкновенным, подробным, аккуратно веденным: дата, поле, что найдено, сколько, как обезврежено.

И я, читая, невольно отметил профессиональное.

Он действительно был лучшим.

За сорок четвёртый - сорок пятый год Тишин снял, по его собственному счёту, тысячу двести восемьдесят предметов. Это в три-четыре раза больше, чем средний боец взвода разминирования.

И ни одного подрыва.

- Василий Кондратьевич, он у вас за год ни разу не подорвался?

- Ни разу, - подтвердил Ходько. - У меня за год двадцать девять человек выбыло, из них девять насмерть. А он ни царапины.

Он поглядел на меня.

- Я его в пример ставил.

Я перевернул сороковую страницу.

И дальше пошло другое.

Начиная примерно с мая сорок пятого года записи изменились.

Там, где раньше стояло «что найдено», стало появляться то, чего в журнале находок быть не должно.

«Дер. Красная Слобода, 14 дв. жилых, колодец один на всех, сруб новый».

«Хут. Липовка, мельница не работает, вал целый, будут ставить».

«С. Затишье, школу открыли в бывш. управе, печи топят с улицы».

Я читал это, и у меня медленно поднималось от поясницы к затылку.

Потому что это был не журнал находок.

Это был обход.

Человек ходил по деревням Жлобинского района с бумагой сапёра и с правом заходить куда угодно - и записывал, где у них один колодец на четырнадцать дворов, где будут ставить мельницу и где открыли школу.

То есть где люди соберутся и где они будут работать руками в наклонном положении.

- Василий Кондратьевич, а вы это читали?

- Читал, - отозвался Ходько. - Раз сто читал, товарищ младший лейтенант. И ничего не понял.

Он поглядел на меня.

- А вы понимаете?

Я закрыл тетрадь и положил на неё ладонь.

- Понимаю, что тут написано.

- Тогда объясните.

Я поглядел на него.

И решил не объяснять, потому что объяснять ему это было нельзя, и потому что он бы после этого не спал.

- Василий Кондратьевич, я вам объясню через год, - пообещал я. - Если доживу до того, чтобы объяснять.

Ходько кивнул и больше не спрашивал.

Вот за это я ему благодарен до сих пор.

***

На поле