Читать книгу - "Пальто на голое тело - Ринат Рифович Валиуллин"

так отоплением.

Даже в такую жару

от горячей любви никто не откажется –

от ветвистых сосен-старух

до прозрачных подростков-саженцев.

Что за люди, насколько влюбчивы.

Хлеб, зрелище, комплименты, слияние.

Кто по-маленькому сходил в любовь –

по большой соскучился,

кто в большую вошел – уже под влиянием.

С кем же вы целоваться бежали

под куполом, с Господом?

С одним из его заместителей?

Унося копну шелка ржавого

так стремительно.

Или вы спешите к парню

одолжить пару поцелуев,

как поезду, приходящему по расписанию,

который от вас уже никуда не срулит,

в том-то и скука… Ну его.

Может, в мужские вечерние губы,

вырезанные пунцом в газоне щетины,

молитву вдыхая жилистого парфюма,

бросились к хищнику за интимом.

Что же вы раньше мне не сказали,

что вы замужем?

Моего красноречия губища алые,

поди, надоели вам уже.

Нет у меня никаких принципов,

только вам же после мучиться,

надевать на себя дом, словно гостиницу,

с лицом провинившейся ученицы.

Учить новую роль в старом спектакле,

вознося его режиссуру.

Чтобы чувства еще сильнее плакали,

не ломайте себе жизнь,

не будьте дурой.

Слух словами избалован,

руки кожей,

красотой глаза.

Вы поделитесь частью от малого,

скрывая ожоги,

опытом бледненьким

страсть держа.

Душно, очень душно

Но вы прекрасны в этой духовке,

булочка булочкой кондитерской,

был бы острее язык,

наглостью слюну свою вытер бы

и откусил бы от вас половину.

Пусть поражение отзывается дольше эхом,

чем любая победа.

Я, собранный из мышц и меха,

хищнее всякого людоеда.

Вам нужен мой взгляд – держите,

для красоты не жалко.

Я знаю, что не интересую,

но вам-то он необходим,

хотя таких уже свалка.

Днем и ночью ищете подтверждения

собственной красоты

в отражении лиц, зеркал, слов, намерений.

Таланты без поклонников навязчивы и пусты.

– Где у него выключатель, где? – не любил Мефисто стихи, точнее сказать, он им не доверял. Стихи всегда врут. Горящие глаза поэта пытались доказать обратное. Библии под рукой не было, и Нежинский положил взгляд на комод. «Вот где выключатель», – Мефисто встал, подошел к комоду и начал открывать ящики.

В комоде ничего не было, кроме оружия. Он взял в руки тяжелый браунинг. «Вот же он, выключатель», – мелькнула у него мысль. Все же очень просто. Просто нажать на спусковой крючок. И, кажется, он начал понимать, кто стоял за этим роковым выстрелом. Нет, это не внешние силы, а внутренние, они устали от собственных стихов. Потому что стихи стали слишком бумажные.

Нежинский посмотрел на Мефисто вопросительно:

– Вы что там ищете, в моем комоде? Там, кроме пистолетов, ничего нет. Вот, вы тоже хотите меня убить. Все хотят меня убить за мои стихи. Они всех задели за живое, всех вывели на чистую воду.

«Нет, они просто всех достали», – хотелось мне ответить поэту.

– Вот, я же говорю, мои стихи всем выворачивают душу. Эта поэма небольшая, но она как нельзя лучше отражает наши с Лилей отношения, вы, наверное, уже поняли, что поэма в форме диалога, я продолжу, если позволите.

И, не дождавшись разрешения, Нежинский снова начал волноваться, как море, с пеной у рта:

Вы никогда не сможете меня бросить?

Как небо эту звезду безжалостно,

даже если возникнут вопросы,

от которых ревность сжималась бы?

Не ревнивы?

Мало кому удается это в себе признать.

А если я дам вам повод?

И взгляд

зависнет на молчании сиротливо,

как эта луна.

Не страхуюсь, просто хотела узнать вас лучше,

хотя бы как знаю себя.

Правы, в человечишке много чуши,

но ведь роды ее – любя.

Как первый признак влюбленности,

как первый поцелуй, если хотите.

Много ли вы помните первых поцелуев?

Мужская память к датам подобным так

снисходительна.

Вот губы, запишите! Час тридцать, тридцатое апреля.

«Откуда ему знать дату своей смерти»? – подумал про себя Мефисто. Это предчувствие смерти его заинтересовало, он стал внимательнее вслушиваться в стихи Нежинского, который продолжал жестикулировать:

– Вы построили стену моей безопасности

из нежности,

и подолы ее халатности

тканью выстелились небрежно

в недостатки вас и меня,

превращаясь нелепо в достоинства

до…

Случавшееся – просто фигня,

анатомии книга толстая.

Демон, кистью костлявых рук

миловали меня, как глину,

ваш портрет моему зрачку

разрисовывали и лепили.

Лепили речь,

я ни слова не понимала.

Чтобы вам, как себе, не перечить,

уносимая в спальню из зала.

Разлюбите, я не боюсь,

бросьте, если это повод,

зла пословицу мне на бюст

или только слово –

иногда мне достаточно честного слова.

Выскажитесь громко не губами, а глоткой.

Я вас достала… Как книгу из шкафа

или стакан с потеплевшей водкой,

укутавшей альвеолы шарфом.

Если вы не скажете,

то это сделаю я

со всей наглостью ласки.

Были раем те ночи,

пока дни не стали адскими.

Опустошен целый дом,

банк ограблен. Глаголом разлюбить.

Срезаны все замки.

Преступление совершено вдвоем

или только одним?

Или только один подкрался ночью.

«Я больше тебя не люблю», – прошептал

в ухо, как в скважину замочную.

Ртутью холода капнул на сердце металл.

Не любишь? Да кто тебе дал право,

здесь выбираю я.

Пока на противоядие не найду отравы

и не поверю, что действительно так слаба.

«О каком преступлении здесь речь? – хотел спросить поэта Мефисто. – Значит, он все знал или предвидел». Мефисто ничего не оставалось делать, как дослушать этот памфлет. Как ни странно, он начал находить в нем логику и проникаться чувствами героя. Это было сравнимо с оперой, на которой надо выдержать первые два часа, а дальше голос, как музыка, захватит и понесет в страну собственных переживаний и грез.

Собирайтесь, едем на юг, первой

вам место в