Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

начальник того училища, которое он заканчивал! Все откладывал со дня на день, упрашивал ее чуть-чуть подождать, пока он наденет лейтенантские погоны и получит все документы: уж тогда он будет независимым и сможет разговаривать с кем угодно.

Но Валентина все-таки затащила его к себе — весной, в начале мая, когда во всем городе уже цвела сирень.

Увидев Кравцова, отец провел рукой по несуществующим усам, весело сказал:

— Ну этот молодой человек везде своего добьется!.. Если уж он сумел попасть ко мне в училище, да попасть напролом, то я склоняю перед ним голову…

Ох, как почти все время в тот вечер Андрейка то смущался и краснел, то, отвечая на вопросы отца, по привычке вставал и подтягивался и до того был взволнован, что так и не выпил предложенной ему чашки чаю. А потом, полтора месяца спустя, уже лейтенантом, пришел, как говорится, просить ее руки. Говорил чуть-чуть заикаясь, но горячо, очень горячо, а ей, Валентине, было тогда почему-то немножко жалко его. Правда, она-то уже решила: согласятся родители или не согласятся, она все равно выйдет за него замуж и уедет с ним хоть на край света.

На край света… Что ж, они почти на краю света. Не все, конечно, вышло так, как мечталось, — жизнь поломала многие представления и посмеялась над многими фантастическими планами. Но в общем-то… В общем-то ведь все не так уж и страшно, как ей иногда казалось. И не все же время они будут здесь.

Она зябко поежилась, опять прислушалась к шуму дождя, опять поглядела на расплывчатый желтый свет фонаря за окном, на смутные тени деревьев, скользящие по мокрым стеклам. Андрейка там, на ветру, под дождем. Его вызвали по тревоге. По тревоге! А если… А если это все-таки война?

Отшвырнув одеяло, Валентина в одной рубашке, не зажигая света, встала, включила радиоприемник. Шкала вспыхнула золотисто-туманным светом. Спустя минуту послышался хриплый, словно посверкивающий треск. «Надо искать на коротких… Андрейка говорил, что в грозу лучше искать на коротких… Сколько сейчас? О, уже начало третьего! Москва, наверное, молчит? Конечно, Москва уже закончила свои передачи, если только нет ничего страшного. Ну что ж, понимаю по-английски, немного — по-немецки…»

Она неровными, дергающимися движениями повела указатель настройки вдоль черной линии, облепленной с обеих сторон цифрами. Джаз. Неистово гремит барабан, подвывает, как ночная собака, саксофон, разламывается в фантастическом, дисгармоничном смешении звуков рояль. Гортанный голос быстро-быстро говорит что-то по-арабски. Здесь — по-французски: читают какие-то стихи, потом — музыка, сладостная и спокойная. Чуть картавя, не выговаривая буквы «р», говорит немец. О чем? О провокациях в Западном Берлине, о необходимости подписать мирный договор. Рядом, почти на той же волне, — удивительно нежные, прозрачные звуки липси. Еще дальше — торопливый голос, словно спеша высказаться, говорит по-английски. Английскую речь заглушила остервенелая музыка какого-то ультрасовременного танца. Рядом на секунду вспыхнул и проплыл страдающий, изможденный женский голос и вслед за ним — латинская скороговорка: «Аве Мария грациа плена…»

Казалось, весь мир вошел в эти минуты в маленькую комнатку, где Валентина сидела в полутьме, озаренная лишь блуждающими отсветами уличного фонаря да золотисто-матовым сиянием шкалы включенного радиоприемника. Весь мир — с музыкой и молитвами, с танцами и агрессивными речами конгрессменов, с голосом страдающей женщины и радиорекламой, с тишиной не услышанных по радио спящих городов, с шумом дождя, хлещущего по оконному стеклу, а она все равно была одна, и казалось ей: никому, совсем никому нет сейчас дела до ее забот и до ее тревог.

Где-то далеко отсюда, в окрестных горах, — наверняка в горах! — мок под струями льющейся с неба воды ее муж, ее Андрейка, человек, который именно сейчас, именно в эти минуты был для нее ближе и дороже всех. Может быть, он сидел сейчас в кабине машины; может, шлепал сапогами по грязи; может, мокрый, покашливая, притулился где-нибудь в окопе, или в землянке, или в блиндаже — она плохо разбирается во всех этих названиях! И неважно, думает ли он о ней в эти минуты. Совсем неважно. Ей было хорошо, и тепло, и радостно оттого, что она сидит и думает о нем, думает и, неверующая, по старинной бабьей привычке молит бога о том, чтобы ему было хорошо, чтобы только не началась война. Когда он вернется, утром или вечером, завтра или послезавтра, она встретит его, счастливая и успокоенная, обрадует, скажет, что у них весной, наверное в апреле, уже будет мальчик, будет Игорек, Игорь — так они когда-то вместе, в добрую минуту, решили его назвать.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

1

Чардайский проход — это всего двести метров дороги, которая извивается по ступеньке, вырубленной почти в отвесной скале. Слева — каменистая круча, поросшая кое-где цепким колючим кустарником, справа — обрыв. Там, на глубине в сорок с лишним метров, в ущелье, неустанно и глухо ворочается горная речка, совсем пересыхающая летом, в знойную жару, и бурная, громыхающая камнями весной и осенью, когда идут дожди.

Майор Ясный знал все это очень хорошо. Знал и немножко побаивался: пройдут ли здесь в такую погоду тягачи с ракетами на полуприцепах? Ведь стоило только водителю круче обычного вывернуть баранку или немножко газануть — машину может занести, она собьет невысокий каменный парапет на краю обрыва и кувырком полетит вниз, в черную бурлящую пропасть.

Дождь, показалось ему, стал тише, но на небе по-прежнему не было ни одной звездочки. Вверху, внизу и по сторонам шевелилась мокрая глухая тьма, и только перед колесами машины двумя расплывчатыми желтоватыми пятнами скользил по жидкой грязи свет замаскированных фар.

Поеживаясь на своем сиденье, невольно прислушиваясь к рассыпчатому шуму дождя по брезентовому тенту, Ясный вспомнил, что так и не допил дома чай, не успел проверить у Витьки арифметику, а Ольге — помочь разобраться в задачах по физике. Тревога поломала все планы. А он собирался еще посидеть почитать. И что почитать! Скажи Долгушину — расхохочется: трилогию о мушкетерах, выпросил у одного техника со станции наведения, все пять томов. Очень захотелось снова их перечитать — так путешествуют в далекое и неповторимое детство. Беляев, Дюма, Конан-Дойль, Уэллс… Старые знакомые! А он, читая их, и думает, и отдыхает, и видит себя пятнадцатилетним