Читать книгу - "Тревога. Смена караулов - Анатолий Петрович Кузьмичев"

Ясный оглянулся. Никанорычев, согнувшись, придерживая левой рукой фуражку, тоже смотрел на колонну, которую они обгоняли. «Наблюдает… Ну что ж, ему это положено по службе, — вздохнул командир дивизиона. — Каждому свое. Но наблюдает внимательно. Не упустит ничего. Неужели будет мстить? Не хочу верить, что Серега Никанорычев будет мстить. Вместе воевали, вместе пережили мясорубку под Балатоном, вместе штурмовали венский Арсенал…»

Наконец они поравнялись с передней машиной. Газик казался по сравнению с ней маленьким и жалким. Ясный открыл дверцу, поглядел вверх, на окошко кабины идущего параллельно тягача, крикнул:

— Базь!

Ему тотчас же ответил знакомый голос:

— Я, товарищ майор!

— Норма?

— Порядок!

— У прохода колонну остановишь. Буду пропускать сам. Усвоил?

— Есть!

Валентина не отказалась, пришла, не стала выдумывать ничего вроде «страшной усталости» или головной боли, как это иногда случалось раньше. Лагутин еще ни разу после первой встречи — тогда, у скамеечки перед калиткой, — не видел ее такой безвольной и слабой, пожалуй, даже жалкой. Молча посочувствовал ей — наверно, и его Тоня в те далекие-далекие годы, когда они только поженились, была такой же, если его неожиданно вызывали в часть по тревоге. Все повторяется, все возвращается на круги своя…

Антонина Петровна усадила ее за стол, налила чашку чаю. Она до сих пор чувствовала себя перед женой Кравцова неловко — из-за той глупейшей истории с газетной вырезкой, будто Леночка — ее дочь! — попыталась украсть у соседки какую-то очень дорогую вещь и была схвачена за руку.

— А я нечаянно уснула… Только проснулась — и тут эта сирена! — поежившись, сказала Валентина. Она погрела руки о чашку с остывающим чаем. — Ужасно!.. Вообще, когда там у них воет — такой жуткий холод! — Плечи ее под легким шерстяным шарфиком передернулись. — Просто мороз по коже… Я, кажется, до сих пор вся дрожу.

— Выпейте чаю, согреетесь, — мягко предложила Антонина Петровна.

— Спасибо.

— Закалочки, закалочки у вас маловато! — улыбнулся Лагутин, пересаживаясь из-за стола на диван. — Надо к этому привыкать. Вы вот как-нибудь поговорите с Антониной Петровной — она вам расскажет, как привыкала к своей трудной должности. Ведь офицерская жена — это не просто, жена…

— Чем же она отличается от других жен? — Стараясь перевести разговор на менее серьезный тон, Валентина тоже заставила себя улыбнуться: — Более тяжкой долей?

— Доля-то долей, она и не у военных иногда бывает тяжкой. А вот вашей сестре совершенно необходимо уметь три вещи: держать в кулаке нервы, терпеть и ждать.

Слушая Лагутина, Валентина отпила несколько глотков чаю, нервно усмехнулась:

— Еще две-три такие тревоги — и я, видимо, приобрету необходимую закалку. Или — сойду с ума. Когда подумаешь, что каждую минуту может начаться… — Она отодвинула от себя чашку, опять зябко повела плечами: — Места себе не находишь!

— Вы правы, — кивнул Федор Сергеевич, — время тревожное. Но ведь человек-то — существо разумное. И в него надо верить. Я тоже частенько не сплю по ночам. — Он взглянул на жену: — Вот Тоня подтвердит. Лежишь, а тревога-то сверлит, сверлит: вдруг кто-то там… на эту самую кнопку… А потом — спохватываешься: погоди! Кто выиграет от этого? Никто же не выиграет! По-моему, человечество уже начинает привыкать к мысли, что войны теперь можно избежать… Я, вероятно, казенно, по-газетному выражаюсь, но идея мирного сосуществования — это сейчас уже огромная материальная сила, и в конце концов она, как мне кажется, победит… Конечно, тревога, беспокойство — в общем-то положительные свойства человеческой души. Но мы, по-моему, иногда тревожимся не в том направлении. Мы должны беспокоиться больше не о том, что где-то там кто-то что-то нажмет, а о том, чтобы наша армия была сильной и всегда готовой к бою. Вот тогда-то, пожалуй, тот, кто мечтает нажать, основательно и не один раз подумает. Подумает и увидит: я-то нажму, это проще простого, только ведь от меня после этого мокрое место останется…

Валентина слушала, опустив голову. В том, что говорил Федор Сергеевич, была прочная логика. Трезвая логика. Слишком трезвая. И в мировом масштабе. А глаза ее, полуприкрытые чуть опущенными ресницами, видели сейчас не белую, чистую, без единого пятнышка скатерть на столе — они видели исхлестанную дождем тревожную ветреную мглу ночи, в которую полчаса назад — и не известно, надолго ли, — ушел ее муж, ее Андрей, ее славный, единственный Андрейка.

Потом, среди ночи, Валентина вспомнила, что в этой неожиданной суматохе не успела сказать ему самого главного. У них будет… у них, наверное, будет мальчик. Наверняка мальчик. Он так хочет. И она. Она тоже. Думала обрадовать его попозже, когда он ляжет. А тут вдруг тревога.

На улице не переставая шумел дождь. Свет в комнате не горел, и было хорошо видно, как по мутным стеклам окна стекают потоки воды. Желтый, расплывчатый шар уличного фонаря и смутные, черные силуэты деревьев покачивались от ветра.

Дождь и ветер… Он, Андрейка, сейчас где-то там, среди этого ветра и дождя, измокший до нитки и, наверное, продрогший, по колено в грязи, — известно, как бывает в горах в такую погоду! А она? Она сидит в тепле, сидит на кровати, прижавшись подбородком к коленям, обхватив их руками. Что ж, у мужа тяжелая, но все-таки красивая жизнь. Жизнь, имеющая большой смысл; она как-то сразу поняла это сегодня. До сих пор не понимала, а сегодня поняла, даже сама не могла объяснить себе почему. Наверно, потому, что уходил он суровый, решительный, смелый, красивый и добрый. Как солдат, которому пришло время выполнять свой долг. Напрасно, совсем напрасно она так часто и незаслуженно дергала его, обижала, заставляла нервничать. Он же хороший, очень хороший! Таких больше нет на свете. Ни одного человека!..

Опять вспомнилось недавнее, но, казалось, такое недоступное и далекое, и от этого очень милое, очень трогательное. Новогодний бал в училище, елка, пахнущая лесом и зимой, разноцветные ленты серпантина, пестрая россыпь конфетти. И музыка, музыка, музыка…

Она улыбнулась сквозь слезы: так сладостно и горько стало ей от этих воспоминаний! А как Андрейка боялся идти к ним домой, когда узнал, что ее отец — генерал и как раз