Читать книгу - "Последний полет - Андре Маиссё"

сжимается всё сильней, слюны всё меньше и меньше, губы трескаются, как при морозе, кажется, что снег и песок объединились, чтобы помешать ему продолжить поиск абсолютного. Когда же он покинул Алмазную Лагуну? Не помнит уже. Он падает и катится несколько сотен метров вниз, уничтоженный. За несколько секунд он потерял плоды нескольких часов усилий. Придётся снова карабкаться на этот снежный барьер.

Одинок ли он, а может быть кто-то сопровождает его? А может это фантом, душа, дух Генри поддерживает его, того Генри, который встретил его, когда он искал часы сестры в горах между Швейцарией и Жюра. Не поддаться, заслужить взгляд, благодарность, несколько слов, преисполненных братством и любовью. А может быть, это Прево? (Механик Антуана, с ним он попал в аварию в Ливийской пустыне. — прим. пер.). Он идёт, спотыкается, падает и поднимается, Прево рядом с ним, чтобы поддержать его, когда он проваливается, он поднимает Прево, когда и тот падает на песок, измученный жарой и жаждой.

Он вот-вот умрёт от жажды, но он упрям, разве все люди не умерли уже от жажды, от запрета утолять жажду в основополагающих мифах греческой трагедии? Как утолить жажду людей в гибельных источниках безымянных побед, свадеб без мессы, государств без наций, как дать напиться из источника благополучия народу, историю которого кастрировали, язык которого выхолостили, а культуру сожгли. Тоталитарные режимы и демократии, провозгласившие себя либеральными, эти выборные и смертоносные для свободы диктатуры, отравляют людей ханжеской похлебкой рекламы и пропаганды, чтобы обречь их на выживание в их холодильниках, картах, кроссвордах, стадионах и зазывающих спектаклях. Минотавр не хочет, чтобы люди жили поэзией, красками и любовью. По сравнению с деревенскими песнями XV века, неритмичное бормотание голосов-роботов отмеряет века, которые отделяют времена, когда даже авантюры были духовными, от эпохи декаданса, в которой поклонение золотому тельцу, фиглярам и создателям псевдочудес возводилось в культ коррумпированными политиканами, бесталанными и амбициозными шутами-чиновниками.

От зла нет лекарств, когда пороки превращаются в нравы[44], когда виновные безответственны, а ответственные не виновны.

Пан умер, Моцарт был убит. Потому, что у него была жажда, потому что существовавшие политические системы не могли ничего поделать с ним, потому что Мермоз позволил соблазнить себя вздором, который нёс верзила полковник, потому что баварцы подчинились капралу-параноику и потому что завтра другой народ был бы сбит с толку сладкоречивой ложью псевдопророками.

— Он жив!

Незнакомец вошёл в Плаза Хотел де Мендоса и объявил новость.

Храня верность жене, друзьям, своей деревне, Генри не захотел отречься. Его страстное желание жить победило обманчивую зимнюю спячку, о которой рассказывают, что она была следствием желания исподтишка отправить свои жертвы на смерть. Он преодолел препятствия ужасающей природы, он не захотел капитулировать. Сила его моральных принципов защитила его от убийственного отречения, поразившего беспомощный народ, превратившийся в вежливое, ласковое, спокойное стадо потребителей-производителей. Не пожелав умирать на холодных высокогорьях Анд, Генри не пожелал слиться со стадом людей-термитов, людей-роботов, людей, лишённых какой-либо созидательной силы.

Нет ничего невозможного, шептал ему на ухо Генри, когда он возвращался в Лион, всё ещё возможно, повторял ему Марсель. Нужно было сделать так, чтобы вовсе не напрасно целое поколение детей было отдано в пасть Молоха, чтобы на базовую проблему нашей эпохи — смысл человеческий жизни — был дан ответ, который не был бы ответом стандартной культуры, стандартной пищи, стандартных эмоций.

Но идеалисты вроде Сезанна, вроде Ван Гога, люди, не пожелавшие быть конформистами, были прочно заперты в концлагерях. Должен ли был он продолжать путь к самым чёрным временам мира?

Так где же эти золотые часы? Где южная звезда? Как сделать так, чтобы разыскать природу Жюра? Как найти путь в этих песчаных дюнах, похожих одна на другую? Жажда душит его. Сейчас он не сможет проглотить самую маленькую каплю слюны. Солнце Сахары отражается в заснеженной бескрайности Анд, стараясь обмануть его, помешать ему добраться до богов и героев, которые ждут его в раю вновь обретённого детства.

Он должен идти, идти, как настоящая сомнамбула. Вдруг склон предательски открывается под ногами, он падает и катится кубарем. Его сопровождают камни, подскакивая где-то ниже и ниже. Он не осмеливается посмотреть ни вниз, ни вверх. Он не осмеливается даже пошевелиться, опасаясь вновь упасть. Но всё же надо встать, выпрямиться, чтобы продолжить путь. Продвигается на четвереньках. Горячий песок Сахары заменила снежная пурга Анд. Песчаные вихри омрачили небо, столбы поднимаются до туч, до неразличимых более в чернильном небе облаков. Что-то шепчет ручей. Настал конец его мучениям. Он погружается в воду, чтобы возродиться и смыть всю грязь войны. Он отдаётся течению чистых вод ручья, подобно оловянному солдатику, которого ручей унёс когда-то на бумажном кораблике и который вновь появился тогда, когда его уже совсем не ждали.

Он промок до костей, ночь продолжается. Холод впивается ему в спину, растекается по мокрому затылку. Ему холодно, голодно, он так устал.

Веки отяжелели. Он ничего не видит. Усталость такая, что ему приходится напрягаться, чтобы вглядеться в какую-то определённую точку. Как только он её различает, она исчезает. Главное — не заснуть, иначе, если уснёт, если сон поразит его, если свалится и перестанет карабкаться, он уже не проснётся.

Глаза заполняет чудесный свет. Если бы он был один во всём мире, он бы лег бы спать, дожидаясь утра. Он поднимается, выпрямляется. Что это там вдали: мираж, собачий лай? Кажется, что отвечает ему петух.

Он ведь уже точно слышал этого петуха, и Генри услыхал бы его, этого петуха, за тысячи километров отсюда, также как и он сам услышал бы его несколько лет спустя. Пение этого петуха было гимном помирившихся людей, которые шли к нему, на другом склоне ущелья он видит большую ферму, которая приветливо приглашала его. Он бежит. Лёгкий, как воздух. Не чувствует под собой ног. Он ощущает лишь громадное счастье, выстраданное и хрупкое, тонкое, как хрусталь росного жемчуга, сверкавшего на листьях лип большой аллеи, ведущей к замку.

В этот вечер его нашёл угрюмый рослый крестьянин: он дрожал от холода и усталости.

Поленья горели в большом камине светлым и горячим пламенем. Дымы, которые плавали над очагом, быстро исчезали в тяге дымохода. Из головешек вылетали и бесшумно сгорали в огне раскалённые угольки. Две чугунные подставки поддерживали багровую решётку, на которой покоился пузатый медный котёл.

— Я приготовлю для него вкусный крапивный суп, — сказала фермерша. — Это взбодрит его.

«Какое смешное слово — взбодрит», —