Читать книгу - "Последний полет - Андре Маиссё"

одному мужчине не было дано оценить его. Но в чём заключалась её красота? Бывает ли, вообще, красота, которая не нравилась бы? Красота — это не только совершенный овал лица, бархатная и нежная кожа, стройная талия. Антуан считал, что красота — это способ существования, послание будущих особенных мгновений. Его кисть выписывала тончайшие черты её лица, он старался найти выход из лабиринта её фривольности и обнаружить глубину её чувств. Изгиб затылка, рисунок ресниц, тонкий нос делали её похожей на мадонн с картин итальянских художников, придавали ей тот особенный шарм — ключ к его воображению, которое идеализировало женщину, составлявшую одно целое с ним самим. Образ, который рисовался ему, преображал её: большие нежные глаза, деликатное лицо, чудесные локоны, всё, что самый взыскательный эстет находил в картинах Леонардо.

Он страшился момента, когда, оказавшись наедине с ней, не смог бы произнести ни слова, будучи робким пленником своих монотонных и скучных речей, которые могли бы, в конце концов, оказаться фатальными для любви. Он не знал, как высказать всё то, что готово было сорваться с его уст.

Она улыбнулась ему. И всё преобразилось. Как когда-то в Аркашовне, когда она была прикована к постели проклятой болезнью, грозившей навсегда оставить её инвалидом.

— И почему ты сравниваешь меня с Луизой де Ла Вальер[41]?

Он не осмелился ответить.

Он доверял ей. Если он любил её, если они любили друг друга, то это было потому, что они не были похожи ни на кого другого, потому, что их история никогда не смешалась бы с серостью огорчительной посредственности. В нём поселилось новое существо, которое боялось даже подумать, что не сможет видеть её, которое нетерпеливо ожидало всё более краткие мгновения, когда он мог наслаждаться её присутствием, он чувствовал себя пришельцем, добровольно отказавшимся от свободы, который наслаждался даже тем, что был приколот к деревянной дощечке, подобно одной из бабочек, пойманных в лугах для удовлетворения её мимолетного увлечения энтомологией.

Антуан отказался от возможности летать, расцветать в небесной лазури, поскольку был уверен в том, что нашёл рядом с ней это замечательное ощущение свободы, это полное опьянение от скольжения в облаках. Рядом с ней он находил тот экстаз, который ощущал в полёте. И тогда уже не имели значения ни зловещие гостиницы, ни изматывающие дороги, ни скучные разговоры в грустных гаражах, где на тысячи ладов рассуждали о достоинствах грузовиков, об этих неуклюжих и безжалостных машинах, которые перемещались, лишь цепляясь за землю. Лишь бы только видеть благодарность в её глазах!

Подали обед. Луиза светилась умом, культурой и находчивостью, шутила по поводу отсутствующих, блистала тысячью огней, в которых сгорала болезненная слабость, красиво оставляя на поверхности восторженность и спонтанность.

Он говорил мало, несколько смущённый этим всплеском обаяния, обращённым ко всем присутствующим. Он был и не был на этом вечере, наблюдал за всеми его пружинами, его ходом, за вежливыми церемониями, которые там разыгрывались, его смущали эти проявления показной скромности, за которой не было ничего, кроме тревожащего его беззаботного тщеславия. Она была любезна, почти нежна с ним, выказывала ему трогательные и одновременно скептические знаки внимания, вобравшие в себя видимость искренней радости узреть друга, вернувшегося с края земли, страдающего от неизлечимой болезни, чей исход уже совсем близок.

«Он с удовольствием съел маленькую котлетку из ягнёнка. Завтра попробуем кусочек ветчины в белом соусе. Вы пробовали опустить кусочек хлеба в яйцо всмятку? Я специально посылала за солёным маслом для Вас в Геранд, к месье Леглю, помните того одноглазого бакалейщика, который скармливал фуа-гра своим котам. Как он смешил нас своими глупыми словечками!»

Антуан стал мечтать об отъезде, о возвращении эмоций, испытываемых им при взлёте, о мурашках, которые пробегают по коже, рукам, ногам, которые электризуют его. Вот, наклонившись с высоты кокпита, он машет ей рукой. Самолёт катится по взлётной полосе. Но тут ему вдруг пришло в голову, что он согласился подсчитывать день за днем груды черепицы, чьи пирамиды громоздились то тут, то там (орёл/решка), аж до вершины позорного столба, где на карту была поставлена его жизнь. Черепица была повсюду: на его письменном столе, в столе, под его ногами, в его шкафу, вплоть до его кровати, черепичные кошмары преследовали его повсюду: пожирали стены, прыгали с вершины на вершину, вываливались на улицы Парижа и заваливали Сену.

— О чём Вы думаете?

Одного слова было достаточно, чтобы заморозить многоцветную реку, которая хотела проснуться. Слегка холодный взгляд, слегка строгое замечание превратили эту реку в ледяной поток, затем остановили и сковали её желания. Эта громадная масса наполнила его холодом, проникла в ноги и руки. Будущее казалось туманным.

— Эта дорога убаюкала меня. Мне кажется, что мы ещё едем.

— После Парижа дороги оставляют желать лучшего...

— Я бы хотела вернуться к себе.

Её комната находится в одном из угловых помещений замка, выходящего на городок, расположенный у озера. На противоположной стороне дорожка вьётся между стеной замка и глухим рычанием потока, черпающим свою силу в Жюре. Не включая свет, Антуан остаётся в темноте у раскрытого окна. Он с удовольствием выкурил бы сигарету, но не осмеливается нарушить магию места клубами дыма. Далёкий шум поезда нарастает, перекрывает блеяние потока, затем снова удаляется. Отдалённое пыхтение локомотива снова усиливается на несколько мгновений с помощью дыхания норд-веста, пришедшего охладить пору сенокоса.

В темноте под чьими-то ногами хрустит гравий. Два голоса, один бас, тяжёлый и громыхающий, ему кажется, что в этот вечер он слышит его впервые, и другой ясный и живой, хорошо знакомый ему. Порыв ветра доносит до него несколько слов.

— Что значит для Вас этот молодой человек? Он на самом деле Ваш жених?

— Это такая шуточная помолвка.

Лезвие гильотины упало.

Равняясь по струнке, ряды белых грибов поднимаются, поднимаются без конца до самого неба, в самую высь, как старый виноградарь из песни, которую он узнал в коллеже во Фрибурге, сборщик звёзд, пленённых каплями росы, которые светятся бриллиантовым отблеском на листьях винограда. Где ты, виноградарь? Припев дрожит на его устах.

Он уехал на следующий день, перебравшись за Жюру, с солнцем в ладонях, прицепив луну к поясу, навстречу своему будущему.

Одним прыжком Антуан взмывает над Сен-Сергом. На Фосий осталось немного снега. В эту зиму в районе Жюра холодно. Опасаясь недовольства матери, которую они очень любили, Франсуа не пожалуется ему ни на холод,