Читать книгу - "Последний полет - Андре Маиссё"

за маленьким чёрным камнем, выглядевшим вдали, как малое пятно на стекле окна. Пятно растёт, становится более чётким, припудривается, прихорашивается, наводит марафет, чтобы понравиться посетителям и соблазнить их. Оно хочет остаться невидимым, хотя и старается вовсю привлечь внимание. И вдруг оказывается стенами гасиенды, которые медленно приближаются к нему. Её крыша украшена золотистой тёмной шевелюрой, отдававшей медью и бронзой. Гасиенда казалась лихо закрученной в тяжёлую рогожку, ниспадавшую на белое плечо. Стены, покрытые тонкой краской, напомнили ему губы принцессы, встреченной однажды вечером, когда он затерялся в пампе.

Фасад гасиенды продолжается длинной верандой, бегущей вдоль строения. С небесной высоты он, скорее, угадывает звук гитары, которую заставляли петь волшебные пальцы юной девушки.

Он повстречал её, когда возвращался с конца света. Неземной свет зари поднимался над серой горой, медленно окрашиваясь в оранжевый. Алые краски рассвета придавали небу оттенки стыдливости. Мрачный лес заставлял дрожать его эхо в голубоватых отсветах мраморного ледника, который спадал каскадом в море, откуда возникал временами хвост кита, приветствовавшего поверхность океана. Ледяные горы скользили по бесконечному морскому простору. Порывы ветра вырывали снопы искр из океанского одиночества. Лес небольших домов с треугольными крышами, чьи пастельные краски украшали утёсы, придавая им оттенки охры, голубого, красного и коричневого, они исчезали на берегах залива, который отсвечивал красками, идущими от изумрудно-зелёного до голубовато-бирюзового. Дальше, к северу, сеть озёр отсвечивала в сверкающем потоке полупрозрачных крыльев дня, борясь с тенью чудовища в шотландских цветах.

Реальность равнины скрадывала расстояния, таила в себе заросли кустарников, которые ветер бросал на штурм полей, в них боги могли шагать во весь рост. Из пределов этих диспропорций выступала непроницаемая ясность, в глаза бил сильный свет. Бессонный горизонт, подобно гитарным басам, всё время менялся. Вверх по течению реки быки тащили, сгибаясь под тяжестью ярма, низкие тележки. Он уже различал дома авантюрных расцветок, пылающие флаги всех оттенков страстей в сомнамбульных метаниях бесконечной равнины, ведущей к входу в чрево иного мира, пожирающего всадников, бросающих ошалевших от свободы лошадей, чтобы самим пресмыкаться во тьме серых городских окраин. Длинные пыльные дороги истончались к закату. Остатки растительности взъерошились ржанием, гривами, шелестом волнующейся листвы. Пампа бесконечно повторялась, как надоедливое предчувствие души, которая не погибает, но возрождается в каждое следующее мгновение. Пусть кажется, что пампа исчезла в огне вороньего древа, она вновь появляется с первыми лучами вечного возвращения, обрекая свободных земледельцев на встречу со своим бессмертием в ходе постоянных циклов, чьи грустные росы снова и снова орошают новые радуги, а те вырождаются в бледные драпировки, чтобы снова засверкать золотом пламенеющих восходов.

Тени как-то незаметно нарушали линию дальнего пространства, скрытого облаками серой пыли, за которыми возникала плоская поверхность хаотического пригорода, испещрённого столбами, ангарами, обломками брошенных строений, горами мусора, следами банальной криминальной жизни. Трамвай 64‑го маршрута неохотно тянулся вдоль остроконечной железной решетки, врезанной в голубую стену, за которой среди пальм роскошного сада глуповатый охотник за приключениями искал цветок из будущего, спрятанный неким духом в урну с прахом времён Соломона. Тускло, как оборотная сторона карты, светилась лавочка, прилепившаяся к перекрёстку, пропахшему сигарами. Нетерпеливый вечер заполонил стульями тротуары, ворвался в дворики больших коричневых или жёлтых строений. С бормотанием гитары падал на крыльцо цветок чертополоха, который ветер вырвал у близкой и далекой пампы.

Тяжёлые испарения реки Ла-Платы несли ещё вчера не известные им запахи. Улицы, купавшиеся в тонком аромате эвкалиптов, танцевали гимн многоликому городу, горячему и смешливому, отчаянному и жестокому, некоему симбиозу надежд, унесенных ветрами открытого моря и щемящей тоской пампы. Под лунным светом фонарей, обрамлявшими тротуары, улицы метались между любовью и смертью, между мирной фамильярностью розовых фасадов с зарешёченными окнами, охраняющими покой за тяжёлыми деревянными дверями, ведущими во дворики, открытые в сторону неба, и мрачными аренами barrios с пятном красной гвоздики, упавшей с уха забияки, распотрошённого после того, как лишился руки, свисавшей с его запястья и отрубленной ножом с коротким лезвием.

Существование, медленно протекавшее на чёрно-белом экране судеб, неожиданно взрывалось зычным и гортанным голосом, кричавшим о любви, радости и боли, голосом печальным и пронзительным, рыдающим от гнева, плачущим от ярости, затем резко ускоряющимся, чтобы прорваться потоком красок под занавес гордой и грустной истории.

Хотя Буэнос-Айрес открывается миру своим портом, сам он живёт спиной к нему. Город тихо подсказывал Антуану: любовь — это танец, который танцуют вдвоём, с чувством и болью, со страстью, рождающейся из желания дать жизнь и предостеречь, прорвать проклятый круг человеческой конечности и преобразовать её в вечность. И всё это заканчивается предательством в лабиринте улочек, а душа поэтов, блюз чёрного фермера из Миссури, мистика фламенко или португальская тоска становятся жертвой мелких сводников.

Город встретил его правым берегом Рио-де-ла-Плата с возбуждёнными группами людей, выражающими свои чувства и эмоции в формах, присущих четырём главным расам мира. Громкоголосые суда, облачённые в цвета траура низвергнутых анархистов, отчаявшихся романтиков или впавших в депрессию авантюристов в поисках искусственные солнца, стояли на якоре в порту Санта-Мария. Здесь, на набережных Буэнос-Айреса, обменивали продукты промышленного Севера на плоды Патагонии. Йод и соль, пропахшие ароматами андских сьеррас, заполняли трюмы пароходов, которых ждали четыре океана. Уже в раскраске их корпусов читалось тайное послание, нежелание выбирать между цветом мудрёной элегантности чрезвычайно консервативных светских приёмов и цветом восстания отчаявшихся, которым уже нечего было терять.

В мирном лабиринте низкорослых домов на пилястрах, увенчанных короткими балясинами, над которыми возвышались почти плоские цветочные чаши, безбрежное время растворялось во мраке улиц, нарушаемом блуждающими огнями случайных притонов, где можно было напиться, заслушаться звуками тепловатой музыки, а иногда и натолкнуться на приземистых машистов-мужланов, охочих до драк, которые народные предания изображали как рыцарские турниры.

Антуан открыл лоснящуюся дверь какой-то забегаловки, что-то вроде бистро или борделя, глубоко вросшую в задымлённую старую постройку, притаившуюся в самом центре перекрёстка, где важно шествовали деревья-здоровяки, на их ветвях тщедушные голуби несли охрану, щедро гадя на дорогу. В притоне с панелями, покрытыми несвежими рисунками, изображавшими пары, слившиеся в сладострастных объятиях, толпился мало что соображавший пролетариат, переносивший свои несчастья даже с какой-то страстью. Длинная деревянная стойка замыкала заднюю часть зала, где сливались самые разные песни, нежные и суровые, страстные и многоцветные, их окрашивали в цвета ностальгии медленные бархатные тона аккордеона, иногда вступал энергичный диалог двух скрипок, глубоко дышал контрабас, к ним бесстрастно, вразвалочку присоединялось пианино с клавишами из слоновьей кости. Эти инструменты души бормотали любовные песни, гнетущие, уносящиеся прямо к звёздам, полные ненависти и красоты, ностальгического