Читать книгу - "Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина"

начинали. Ну, вернее – к шести. Липкий останется в анналах Дома трезвости крупным фиаско. Последующие одиннадцать не так индивидуальны, что ли. Хотя, конечно, и среди них есть особые случаи, тот же Зуммер, к примеру, или воющий по ночам. С завываниями его справились, он притих, сон почти наладился. Но причину, вызывающую вой, не установили. Дежурные медсестры ежедневно докладывают о событиях дня и прошедшей ночи, из их донесений по штришку складывается портрет каждого больного. Беспокоит к тому же один из новичков. Нервозность, пугливость его, склонность к подражанию заметны с первого взгляда. Симптомы как при полярной истерии, но нет. Там личность подавлена, а тут свою линию гнет. Исподтишка балует. Знает, что творит гнусное и с каким-то даже сладострастием творит. Разоблачается донага, едва оказавшись на людях. Стаскивает исподнее. За ним следят, вовремя пресекают. Так он новое удумал: не раздеваясь, выпрастывает наружу своего голыша. Ширинка наготове: на одной пуговице или шнуре… Сестрички отказываются за ним ходить. Ординаторы долго не разбираются, пресекают по-своему. Наказывают одиночеством после каждого подобного случая. Еду ему приносят отдельно, чтобы настрой общей столовой не ломать. На лекции не пускают. В моечную водят одного. Палатных своих он за аудиторию не принимает, видимо, маловат охват, там не балует. Любопытный случай, да…

Лошадь вдруг резко взяла влево, и экипаж опасно накренился. Но возница справился, выпрямил. Заругался матерно и в испуге хлестко стегнул плетью по лошадиному крупу. Лошадь заржала и припустила. С крыши полился ручей, залил пол и боты в калошах. Где едут? На Девятой Роте? Сквозь размытую темноту матово сверкнули огни пожарной каланчи. Стало быть, на Сокольническом шоссе, и осталось не так далеко до Преображенского вала.

С каждым пациентом важно разбираться особо, наблюдая за симптоматикой после действия прописанного лечения. А в наиважнейшее занятие вклиниваются колка дров, пуды сахара, запощеванцы, потерянный контарь или ершик для чистки керосиновой лампы – вся эта луковая шелуха. Пациенты делирики, оказавшись в режиме Дома трезвости, часто не могут сосредоточиться, ощутить границы своего тела, понять, что вокруг них происходит и что от них требуется. Они не учены жить в коллективе, не привязаны к распорядку – вольницу трудно вытравить. Их настроение неустойчиво, меняется от остро-возбужденного до апатичного, речь становится вялой и бессвязной, и тогда до них вовсе не достучаться. И такое ежедневно происходит то с одним, то с другим больным, усиливаясь к вечеру и подпадая под эффект «ночной спутанности», когда в подвижном сознании ночь переходит на день, а мир сменяется с реального на несуществующий, нарисованный галлюцинациями. И тут важно не упустить зачатков сезонного обострения. Главное, не просмотреть распространения парши настроения, как эпидемии – делирики подвержены подражательству, цепной реакции возбуждений. А семнадцать человек, одновременно оказавшихся не в себе, – это есть неуправляемая дикая сила, больная стихия.

Возница свернул в Барабанный переулок, потом на Потешную. Куда его несет, путаника? Но сил спорить не нашлось. Завиднелась «Преображенская свеча», эту колокольню отовсюду завидишь, не потеряешься. Притулился к коляске и весь обмяк в своих мыслях, двигаться не хотелось. Пускай везет, сколько хочет, плут приезжий. Нам расценки известны, нас не обведешь. И живем мы, как говорят в округе, в доме помешанных, в смирительном доме среди умалишенных. Не тягаться тебе, братец, с доктором по душевным болезням.

Двадцать лет прошло, как в России собрался Первый съезд по психиатрии, четыреста врачей со всей страны. Но и с того времени не существует более темной области медицины. До сих пор нет четкого понимания разграничения между душевной болезнью и невменяемостью. Профессор Брусникин с Матросской Тишины утверждает, что скачок психоза в государстве случился вровень с отменой крепостного права. Внезапно выпавшая свобода спровоцировала мощный душевный кризис. Мог ли дремавший ум русского мужичка вынести на своих плечах свалившийся груз свободы и прав? Воля отменила беглых – бегать незачем. Белый всадник на белом коне зачитывал прямо в поле пахарю, что отныне он более не записной и не владельческий, не ревизский. Отныне он сам по себе. Божий. Добился Бог для человека свободы. А освобожденный и не знает, чего с нею делать. И не с одними крестьянами происходило тогда тяжкое патологическое прозрение. Городские испытывали не меньшее давление психоза от осознания неравенства. Уезжая в глубокую провинцию и, в общем-то, с благими намерениями учительства или просветительства, сталкивался горожанин с беспросветным невежеством, необразованностью, непроходимой мещёрой в умах, нежеланием перемен, а иногда и слышал невмещаемые в понимание слова: при крепостном праве, батюшка, лучше было, вернули б обратно-то, а? Господь, как ты с нами со всеми уживаешься…

Человек – тугой узел неразрешимостей. Вот одна такая неразрешимость объявилась в Доме трезвости по недоразумению. Полиция несколько дней назад доставила вандала, покусившегося на известнейшую картину. Три удара ножом: и повреждены глаза у царя Иоанна и его сына, в отставке попечитель галереи, в отчаянии художник и кинулся под поезд хранитель. Три удара. По восемь вершков каждый. Три удара по картине? Нет. По трем душам. Жест безысходности, порыв остановить кровопролитие, напротив, пролил свежую кровь. Вот они новые-новые со своими методами: результируются, итожат и выносят приговоры. Непоправимая отсебятина, влекущая неотменимые последствия. Дело порчи произошло около двух месяцев назад. После чего, буквально через несколько дней, отставка попечителя, тут же громкий случай самоубийства хранителя на железной дороге: он, будучи и сам то ли аквафортист, то ли пейзажист, бросился под паровоз. Литературный способ смерти, исполненный в реальности. Вандал же и вовсе иконописец, к тому же старовер. Поповец, беспоповец – кто и разберет. Тельник доставал из-за пазухи и целовал, плакал, убивался о содеянном. Жертвы искусства? «Новое время» в вечерней хронике в подробностях давало сцену вандализма. Посетитель из постоянных не вызвал подозрений у служащих. Сперва бродил у суриковской «Боярыни Морозовой» и своим «кружением» вызвал-таки интерес. Охранник стал двигаться по пятам завсегдатая, но не успел на какие-то доли секунды. Полоснула по картине неверная рука острым лезвием ножа. Картину свою, должно быть, Репин восстановит, а кто жизнь вернет хранителю музейной галереи? Этот хранитель не из «новых-новых», не из прежних «новых», он из «старых». Его благородство сгубило, кодекс чести. Новым не понять, они ни слов таких не знают, ни принципов подобных не имеют.

Полиция два месяца возилась с «убивцем» царя Иоанна и не сочла ничего лучшего, как сбыть с рук заметную фигуру, не доводя до суда. Привезли вандала на Преображенский Камер-Коллежский вал в отсутствие доктора. Тюри принял новенького, как в беспамятстве повторяющего в ответ на любые вопросы о его личности: «Довольно крови! Довольно крови!»