Читать книгу - "Последний полет - Андре Маиссё"

философского видения вселенной, в которой свободно выразится его способность воссоздать абстрактность замыслов, как это случилось когда-то в африканской пустыне.

Река Дюранс ведёт его к Соргу. Мост, который забыли разрушить, ещё перешагивает Рону. На её правом берегу извивается железная дорога, напоминая теперь лишь линию с многоточиями. Всё было унесено бомбами. В немой, никому не слышной мольбе скрученные рельсы тянут свои руки к небу. Бесчисленные развалины громоздятся в пирамиды отчаяния. Товарный поезд, разбитый локомотив которого был отброшен к уклону пути, застыл в ожидании ставшего невозможным отхода. Вокруг этого поезда-призрака никаких следов контейнеров, цистерн, баков. Какие ценности перевозил он, чтобы всё испарилось так стремительно? Что привело в такой гнев пилотов союзных бомбардировщиков?

Он вновь поднимается к Карпантре. Дорога петляет между бесконечными рядами виноградников. По ней, направляясь к северу, течёт длинный чёрный поток. Большая колонна. Это целая вражеская дивизия, которая в строгом порядке поднимается к Лиону, по секретным данным генштаба. По ходу движения совершаются преступления, насилие и неоправданные расправы.

Но есть что-то странное в этой колонне, что не клеится, что-то не идёт. Есть нечто ненормальное в этой длинной процессии. Их слишком много, чтобы двигаться пешком. Ничто не выдает в них готовность к насилию и зверству войск захватчика, скорее мрачную сосредоточенность новобранцев.

Некоторое время он продолжает полёт в сторону предгорья Альп, вновь снижается, скрываясь за холмами, чтобы вынырнуть позади колонны, всего в сотне метров над ней.

Это вовсе не колонна видавших виды вояк, но жалкое зрелище пленных. Справа и слева несколько немецких солдат с собаками на поводке.

Его самолёт вызывает панику, страх или надежду, в зависимости от цвета мундиров. Машут руками, вздымают ружья. Он проносится над колонной. И не верит своим глазам. Это даже не военнопленные, но жалкие существа, одетые кто в полосатые пижамы, кто в лохмотья и обноски; они не идут, а скорее плетутся; тех, кто упадет, ждёт удар прикладом или пинок ногой, живые трупы, проклятые всеми, спотыкающиеся о каждый камень на дороге, избиваемые немцами и расстреливаемые союзниками, караван зомбированных теней, которых их покрытые стыдом мундиры тащат в ад при содействии трусливой администрации. И это была та самая загадочная колонна, заставлявшая уже несколько дней ломать голову французское командование, изобретавшее тысячу и один способ уничтожить эту ударную силу, способную разрушить задуманные и продуманные стратегии, выношенные где-то в тишине кабинета[38] каким-то полным кретином, чтобы оправдать повторное убийство всех этих несчастных людей. Явно ничего не изменилось в этой громадной машине, которая слепо гнала людей на бойню. Легче было расстреливать, резать этих несчастных, брошенных судьбой, чем идти на помощь жертвам Веркора.

Гнев, возмущение, ненависть подступали к горлу.

Перед ним Мон-Ванту. Он набирает высоту и взбирается высоко над отрогами Дофине. Дюранс слева снова подаёт ему знак. Он не знал, на чём остановиться, где завершить свой путь, перед ним пробегали названия мест, которые беспрерывные бомбардировки этих последних месяцев принесли в жертву, якобы из-за присутствия вокзала, сортировочной станции, важного железнодорожного центра: Карпентра, Оранж, Болен, Гриньян, Монтелимар, Лорьоль открывали ему путь на Веркор. Антуану казалось, что он различает крутые скалистые пропасти, защищающие горный массив, где величавый полёт орлов никогда не был потревожен шумом мотора, где поздняя осень уступала место пробуждающемуся лету, покрывающему поля долины Роны золотом русских икон, где лучи света, запахи и краски стоили лишь цену их открытия. Легкого нажатия на штурвал было достаточно, чтобы вновь ощутить вневременной холодок иголок инея. Ещё одно касание, и снова смена климата, он уже летел над папским дворцом, или над тяжёлым прямоугольным замком Гриньян, который подпирали две круглые башни, покрытые плоской черепицей. Представления об этих городах, об их памятниках, о пейзажах, в которые они вписывались, влияли на смысл слов и выражений. Так, пограничный столб подсказывал присутствие человека, хотя пилот и не мог разглядеть его со своей высоты. Слова приобретали привычный смысл, вызывали знакомые ещё со школы ассоциации. Хлеб обозначал булочника, его печь, хлебный колос, мешок муки, мельницу, круассан с маслом, опущенный в чашку кофе на террасе ресторана Порт-де-Сен-Клу, куда он приходил иногда, когда жил на улице Микельанджело. Позже его уже не стесняли эти обязательные ассоциации, вроде рисунков на большой афише, которую их учительница открывала с жестами гурмана, когда приходило время объяснить им, что такое хлеб.

Гриньян, если мерить его локтем Севинье, напоминал каменные кружева с тонкой графической проработкой на белой странице белоснежного неба, он ассоциировался с названиями лаванды и чабреца, чудесным образом освежёнными духом, струящимся из фонтанов Дрома, с обиталищем, созданным солнечными лучами, превращающими капельки росы с паутины, прицепившейся к ветвям туи, в мириады жемчужинок из полированного серебра, с волшебными кухнями, где самые тонкие блюда были готовы принять чёрные звёзды, скрывавшиеся под дубами. Оранж представлял из себя смутный образ расцветки, окаймляющей грилованную хлебную тартинку, приготовленную Паулой в Сен-Морисе; он напоминал также человека, сообразившего, что недостаточно мечтать, чтобы что-нибудь предпринять и преуспеть, необходимо проявлять упорство, выдержку, смелость, решимость никогда не поддаваться, не признавать поражения. В самом деле, нужно однажды уйти, чтобы вернуться победителем. Оранж — это также напоминание о границе между городом живых и миром мертвых, памятник тем, кто нёс на своих крыльях славу своей страны, гарантируя будущее цивилизации. Оранж сохранял на своей стене отпечаток с древних скрижалей, воспевающих места, где легенды доводили до моря циклопов.

Смутное зеркало человеческих войн исказило эти образы, увело их в сторону, стёрло линии, черты, изменило и закоптило краски. Во всех местах, которые он пролетал, пересекались два образа: один, освещённый косыми лучами утреннего солнца, приукрашенный милостью и чистотой, эдакая подспудная реминисценция, ещё не исчезнувшая с сетчатки его памяти, и другой, резко освещённый чудовищными прожекторами, соседствующими с зенитками. Нереальные образы весенних утренних часов стирались. Ему приходилось читать либретто вагнеровской оперы, которую играли там, внизу. Всё это предвещало бесконечные катастрофы. К разрушениям, причинённым немцами, добавились бомбардировки союзников в прошлом году, а также совсем свежие, последних дней. Ещё одна бомба закончила дело, начатое несколько месяцев тому назад, за ней последовали вторая и третья, чтобы никому не было обидно и чтобы добавить ещё несколько блюд в меню похоронного застолья.

Ангел-губитель буйствовал над куполами и часовнями, над процветающими фермами и городами, над мэриями и школами, над заводами и больницами, срезая готические кресты, разнося в клочья арабески, кромсая фасады из красного кирпича и золотисто-жёлтого камня, оставляя после себя лишь устрашающие каркасы.

Почему его страна должна