Читать книгу - "Солнечный цирк - Гюстав Кан"

дети в венках из роз на маленьких яликах; и когда все они оказались рядом с островом, от этой флотилии отделилась лодка, и в солнечных лучах, сияя перламутром и золотом распущенных волос, появилась Венера-Лорелея.

Лодка скользила мимо затаивших дыхание трибун. Ее фигура в волнах света казалась выше; полное жизни лицо светилось нежностью; подняв руки в приветственном жесте, Венера отвечала на заготовленные возгласы собравшихся на острове и на восторженный гул, шедший из зрительного зала; откуда-то вылетели голуби и расселись на балках под куполом. Заиграл духовой оркестр, объявляя начало утопающего в золотом свете чувственного праздника; внезапно занавес исчез, и на сцене, ставшей как будто больше за счет множества зеркал, возник Пафос, родина Венеры, весь увитый плющом, и агнцы перед жертвенными алтарями, и прекрасные язычницы, наслаждающиеся танцем. А Венера медленно проплывала новогреческие храмы, залитая то золотым светом, то серебристым лунным, мимо челнов, мимо одиночных лодок-скифов, мимо каравелл с золотистыми носами, мимо единорогов цвета слоновой кости, мимо увитых цветами корабликов, на которых настоящие меднолицые китаянки обмахивались веерами, а высокие нубийки на шаландах – пальмовыми ветками; мавры в тюрбанах из блестящих шелков плавали рядом со своими лошадьми; Венера скользнула к острову, откуда доносился нарастающий приветственный гул и где ее ждал герой. В этот момент свет зари залил цирк, и Венера, поддерживаемая четырьмя гигантами, возвышалась над ним, словно большой щит; потом заря погасла, сменилась цветами, поднимавшимися от пола до самых колосников и терявшихся во тьме; вокруг волос Венеры полыхали веселые, яростные огни пиротехники, а ее платье, усыпанное драгоценными камнями, слегка распахнулось.

V

У Франца, который был одержим любовью, появились опасения. До сих пор, с момента их отъезда из маленького богемского городка, любовь для Лорелеи была лишь чем-то второстепенным, ей нравилось шептать ему нежные слова прекрасными ночами после циркового представления или беседовать с ним зимними вечерами у камина – он знал, что ее развлекает необычный тон этих разговоров. Она открыла для себя неизведанный уголок человеческой души. Сначала было удивление, потом появилась нежность, бережное, напоминающее материнское, отношение к хрупкой душе, слабой и безоружной. В эти краткие недели, показавшиеся ему целым веком, Лорелея не скучала. Путешествуя по городам и весям, они были лишь вдвоем.

Теперь же они оказались в огромном городе, который страстно желал Лорелею; она получала тысячи предложений одновременно, ее превозносили, ей аплодировали, объяснялись в любви. Теперь это была не просто красавица, походя опускающая взгляд на воду, которая на мгновение покрывается рябью, словно под порывом ветра, после чего всё успокаивается, и лишь прибрежный тростник стоит, мечтательно склонившись. Она уже не та, чья улыбка зарождала в молодых умах надежду на нечто большее, на то, что она вернется через год, в тот же день, на такой же краткий миг. Сияющая комета ее красоты покинет тусклые небеса спящих деревень и будет светить великим столицам. Она станет звездой. Но в таком случае сможет ли она остаться прежней? Увидит ли она его со своих сияющих высот? Смогут ли руки этого эфемерного Пигмалиона по-прежнему обнять статую? В свой первый триумфальный вечер она выглядела просто довольной, очень довольной. Назавтра она светилась от счастья: вдохновленные ее красотой поэты и писатели выражали ей свою признательность в стихах, художники – в картинах. Она у всех вызывала жгучее, физическое желание, ее сопровождал сонм поклонников, и в хоре мужских голосов фанфарами звучали похвалы Крамера.

Старые критики пускались в воспоминания, льстили ей сравнениями. Молодые же рассматривали эстетическую сторону: писали о лентах в сверкающих волосах сфинкса, о воздвигнутых перед Лорелеей зеркалах, о храмовых аллеях, о шумящих агорах и священных рощах. Во что превратится простая добрая девушка, какой она была, красивая и изящная скиталица, слишком красивая и изящная, внезапно осознавшая свою пробудившуюся силу? Что в один прекрасный день принесет Францу призрачная и величественная колесница солнца – счастье или несчастье? Великодушно ли сердце женщины, провозглашенной королевой?

А что же он? Несмотря на его смятенное состояние, она всё еще была для него благословением. Сколько раз, погруженный в тяжелые раздумья и томящийся в добровольном заточении, полный бесцельных сожалений и не испытывающий никаких желаний, он воображал себе иную жизнь, не прекрасную, увы, но насыщенную событиями, в которой он существовал бы среди людей, в которой у него было бы что любить, защищать, и с каким жаром, лихорадочно пытаясь вырваться из своего смертельного полусна, он стремился к искусственному оживлению, к призрачной красоте, к мнимой победе, к пробуждению – пусть среди фальши, но к пробуждению!

Шествуя по миру, Лорелея оказалась рядом с ним в благоприятный момент! Но сколько еще мечтателей шло той же дорогой, сколько торговцев, всадников и пажей расставляли свои вехи на извилистом пути в будущее!

Однажды вечером, в поисках разнообразия, вместо того чтобы отправиться в Орфеум и в пятнадцатый раз, находясь в толпе зрителей, смотреть на свою любовницу, он свернул в другую сторону – в кварталы, где жили бедняки, туда, где никогда не полыхало пламя красоты и изящества, если не принимать во внимание ужасающего кокетства опустившихся старух или совсем юных шлюх, почти девочек, худосочных и ярко размалеванных, стоящих в печальном тусклом свете газовых фонарей. Покинув терпкие, изматывающие и ласкающие ароматы, напоминающие о великолепных садах и парках Индии, он испытывал потребность вдохнуть землистую влажность нищих кварталов. Устав от столов, уставленных тонкими винами, он хотел влить в себя дешевого джина и ощутить его вездесущие пары. Он ушел рано, двигался по широкой прямой улице; прошел мимо магазинов, полных предметов роскоши, миновал пустой квартал закрытых банков, похожих на гигантские сейфы, сумрачную тюрьму, закрывающиеся рынки с их шумным праздником малоприятной жратвы, где девицы с непокрытыми головами порхали от прилавка к прилавку; у него было тяжело на душе, и он пошел дальше, продолжая искать какое-нибудь печальное место, где ему было бы приятно провести этот вечер. На темных улочках царила давящая тишина, по домам, освещенным пламенем, горящим в редких фонарях, кое-как подлатанными квадратами грязной пожелтевшей бумаги, скользили синеватые тени. На улицах, что были пошире, под резкие варварские звуки ветхого механического пианино, то блеющего, то замолкающего, то икающего, танцевали девушки. Скрытые во тьме проходы и тупики манили своими смутными очертаниями.

Франц шел; зловоние поднималось клубами, затем снова пахло болотом, в котором редкие струйки чистой воды теряются под массой травы, летучие мыши в неверном свете наталкивались на темные ниши. Наконец, устав, он остановился. Перед ним была какая-то лавка, на столе лежали связки