Читать книгу - "Солнечный цирк - Гюстав Кан"

в безбрежном море; до самого горизонта не было видно никакого другого судна – ни паруса, ни дыма, которые могли бы нарушить изысканное впечатление одиночества, и волны, бежавшие неизвестно куда, успокаивались вдали, в легкой дымке, расцвеченной в этот ранний час всеми цветами радуги; он перестал слышать монотонный шум цилиндров и поршней мотора.

Они скользили по воде в утренней свежести. Ему казалось, что Лорелея, одетая в простой дорожный костюм из легкой шерсти и серую накидку, переставшая стремиться постоянно блистать, стала проще и красивее. У Франца на душе было легко и спокойно, когда он видел, как весело ей следить за изгибами волн и порханием птиц, как хлопает она в ладоши в лучах южного солнца, радуясь бабочкам; он с опаской ощущал эту передышку счастья и покоя, и призрачные замки Атлантиды и дворцы на Благословенных островах возникали сами собой, простые и радостные, в покое забытой долины, в какой-нибудь сытой и здоровой деревне, где они жили бы мирно и счастливо и где их не видел бы никто, кроме крестьян, слишком утомленных трудом на земле, чтобы с любопытством заглядывать в чужие окна. Сейчас, когда предстояло возвращаться в города, он чувствовал, что его любовь истекает кровью, что ее слишком сотрясают фанфары цирка и ранят множества аплодирующих рук, тысячи взглядов, насыщающихся движениями и блеском Лорелеи и пытающихся заглянуть ей в глаза. Конечно, в первые дни его переполняла радость свободы, странствий, кочевой жизни, ему хотелось наслаждаться всем, по звучащим вдалеке охотничьим рожкам догадываться, что где-то там – свобода, бешеный галоп, целый лес удовольствий, где фантазии, как белки, скачут в кронах деревьев, или, как зайчата, играют в прятки под нежными листьями. Живя этой беспорядочной жизнью, он наслаждался тем, что перестал быть несчастным графом, мрачным книгочеем, пустыней, в которой, как капли воды, исчезала суть прочитанного. Потом это стало приносить страдания.

Еще они, конечно, смеялись, сжигая по утрам послания с пламенными заверениями в любви, всё же немного нервничая при этом из-за красивых образов, изредка попадавшихся в потоке сентиментальной белиберды. Франц улыбался, видя, как она топчет предложения этих кавалеров, горе-рыцарей или состоятельных буржуа, как связки их признаний превращаются сначала в красноватый, потом в черный пепел. Ему казалось, и это было довольно лестно для его гордости, что в их бродячей балаганной жизни он каждый вечер похищает желанную принцессу, а по пятам за ним следуют боль и отчаяние. Тем не менее временами в нем просыпалась ревность. Не бывала ли иногда застывшая улыбка Лорелеи ответом на чью-то улыбку? Совпадение, конечно, но четкое, хоть и краткое, и Франц ощущал где-то около сердца острую боль; конечно же, в их спокойном одиночестве он был куда как счастливее.

Две руки легли ему на глаза, и Лорелея сказала:

– Ах, гадкий, ты смотришь в прошлое, в сторону тех мест, что мы покинули, вместо того чтобы протереть глаза и увидеть прекрасное золотое будущее где-то там, в заоблачных высотах; ах ты, противный мечтатель! Посмотри на меня свободными, ясными глазами, не такими, какими они были прежде; нет, это всё еще смутный взгляд, как будто из глубокого колодца, наполнившегося зеленой болотной водой; это неправильно; улыбнись же и посмотри с удовлетворением. Опять не тот взгляд! Ах, я изгоню призрак затворника, которого я нашла, увела с собой, исцелила. Давай смейся, или я рассержусь! Ты что же, не хочешь доставить удовольствие своей Лорелее?

– Конечно, хочу!

– Какое же холодное, тоскливое, бледное это «конечно, хочу», можно подумать, оно умирает. Идет, опираясь на двух лакеев, Любезность и Сочувствие, у которых такой изнуренный вид, как будто они пробежали сорок километров. Прогоните, сударь, эти вредные чувства. Мне не нужно ни ваше снисхождение, ваши снисходительные реверансы в сторону моей скромной персоны, ни поза студента-ботаника, рассматривающего под микроскопом цветок, слышишь ты? Очень мило было с твоей стороны устроить мне прекрасный цирк, но если ты дал мне его как игрушку, чтобы я развлеклась, пока ты будешь грустить в свое удовольствие из-за разных Сфинксов или Царей-Рабов, или из-за осени, умирающей с приходом зимы, я уйду от тебя.

– Куда это?

– Не знаю, но куда-нибудь туда, где тебе бы не хотелось, чтобы я была. У меня есть права, сударь, и я это знаю.

При этих словах Франц улыбнулся:

– Женщина – это рабыня и должна лишь подчиняться.

– Да, но кому?

– Но, но…

– Ну что, нечего возразить? К тому же это всё старые штучки. Скажи еще, что женщина фальшива, как вода.

– Это было бы невежливо.

– По отношению к кому?

– К женщине.

– Скажи всё же, я не буду сердиться.

– Женщина фальшива, как вода.

– Тогда почему же ты в море?

– Потому что я на крепком корабле с хорошим мотором.

– Ты этому веришь.

– Да, во множество доказанных вещей, которые привели к созданию этого мотора.

– В таком случае, ты должен верить в женщину так же, как в воду.

– Но я верю не в воду, а в мотор.

– Что же, женщина – не мотор?

– Определенно нет.

– Не хватало только, чтобы я ассоциировалась у тебя с мотором.

– Но кто это утверждает?

– Люди, которых ты не знаешь.

– А ты их знаешь?

– Я знаю столько людей! Ах! Вот он и ревнует.

– О, конечно нет.

– Очень невежливо не ревновать, хоть чуточку, по крайней мере.

– Но я ревную.

– Ты ревновал этой зимой?

– Иногда.

– А летом?

– Часто.

– К кому же?

– Ни к кому и ко всем, к воздуху, которым ты дышишь.

– Ну что же, тем лучше! Это доставляет мне удовольствие; тебя это бодрит, возвращает к жизни; тебе нечего на это возразить.

– Обойдусь без этого.

– К кому ты ревновал, когда сидел у себя в замке?

– К людям, которые были снаружи.

– А теперь?

– Ко всем тем, кто хочет пробраться в мой новый замок.

– Так, скажу не хвастаясь, у тебя будет некоторая возможность для этого в Лондоне; но будь спокоен, страдать ты будешь лишь от своих химер, и, хоть эти химеры и жестокие, всё же они будут терзать тебя меньше, чем те, что были в прежние времена.

– Вряд ли.

– А вот и нет.

– Поклянись, что, с твоей точки зрения, я ошибаюсь.

– Я бы не смогла.

– Ты видишь, что я выхожу победителем из нашего спора, а поскольку это так, я окажу тебе великую милость.

– Какую?

– Разрешу отвести меня в буфет, потому что я голоден. Помоги мне идти, не дергайся так. Там очень хорошо.

Показались берега – знакомый вид Дувра. Внезапно появились английские таможенники и телеграфисты. Франц спросил:

– Ты