Читать книгу - "Сын часовщика - Марко Бальцано"

– Синьор Грегори, мы все ждем, когда вы придете за партбилетом! – проорал этот негодяй в дверь.

– Я думал, ты друг, но у тебя нет жалости даже к старику.

Он сбежал вниз по лестнице быстрее меня. Всегда был здоровенным качком. У подъезда он закурил, сделал пару затяжек, вгляделся мне в глаза и сказал:

– Пьеро Тонетти умер.

– Что?!

– В горах Эпира, уже в Греции.

– Как это случилось?

– Граната.

– Я не знал, что он уехал на фронт.

– Он больше не мог просто наблюдать. Хотел во что бы то ни стало помочь.

Он изучал мое лицо, пытаясь понять, обрадовала ли меня эта новость, потом предложил зайти выразить соболезнования его отцу.

– Если поклянешься, что это не он разгромил мастерскую, я пойду прямо сейчас.

Но Борода не ответил, и мы так и расстались, как с Эрнесто. Пошли разными дорогами и даже не попрощались.

Больше меня никто не искал, я никого не искал тоже. До перемирия я торговал на черном рынке и жил, замкнувшись в себе. Иногда ходил в бордель или писал Эрнесто письма, которые никогда не отправлял. По словам отца, он был в Словении, среди партизан, и спускал шкуру с таких, как я. Я не верил ему, но Эрнесто тоже стал для меня воображаемой фигурой – как моя мать, которую я называл Сесилией, и был уверен, что она жила в том старом разрушенном доме на перекрестке улицы Сончини. Как мой брат Адриано. Как та проститутка, которой я подарил браслет. Однажды мадам сказала мне, что она сбежала и больше о ней ничего не слышали. Когда я предложил деньги за информацию, она выпустила сизый дым мне в лицо и посоветовала потратить их на другую ее девушку.

Кто знает, где теперь оказались люди, которых я мог бы любить и защищать? Порой я пытался их найти, но у меня никогда не получалось: я только и знал, что колесил на мотоцикле без цели, так никуда и не приезжая.

Иногда я навещал Теллу – просто чтобы посмотреть на фотографии на надгробиях. Поиск матери больше не был навязчивой идеей, а превратился в тихое отчаяние. В привычку, заполнявшую время и мысли, в рефлекс. Ноги несли меня куда-то, как лунатика: на площадь, под балкон, к морю. Если мне казалось, что я вижу ее, я пугался. Я не знал, стоит ли подходить, что мне сказать. Встреча с ней лицом к лицу уже ничего бы не изменила. Мы остались бы чужими, потому что такими и были всегда, с самого моего рождения. Вот почему во сне я никогда с ней не разговаривал. Мне было достаточно коснуться ее, почувствовать ее запах, посмотреть на ее руки. Услышать ее голос, который, наконец, раскрывал правду:

– Ты мой сын, Маттиа.

Только эти слова я хотел услышать, прежде чем позволить ей исчезнуть в той пустоте, что навсегда сохранит ее красоту.

Два

Когда фашизм пал, мне следовало бежать, как настаивал отец. Но я остался в Триесте. Вот что нас с ним объединяло: любовь к этому городу. Будто наших рук было достаточно, чтобы защитить его.

Нанни всегда держал включенным в лавке маленькое радио, и его приходили слушать старые друзья, которые не отвернулись от него из-за меня. Жалкое было зрелище – эта мастерская без полок, всего несколько сохранившихся часов, похожих на побитых фронтовиков, и он, еще сильнее сгорбленный и еще более молчаливый. По вечерам он пересказывал мне новости, включая те, что приносили прохожие, пока он стоял на пороге со своей сигарой. Он никогда никому не разрешал курить внутри.

– Дерево дышит, испортится, – терпеливо объяснял он клиентам, входившим с зажженной сигаретой или трубкой.

В тот вечер я встретил его у Понтероссо. Не здороваясь, он сказал, что Бадольо подписал перемирие: мы больше не были союзниками немцев. Он был странно возбужден и указывал на ребят и мужчин, направлявшихся к порту или Старому городу. Это были солдаты, но выглядели они как освобожденные каторжники.

– Армия развалилась.

– А что теперь будет с дуче? А с Гитлером? – спрашивал я, не понимая.

– Думаю, один сбежит, а другой придет сюда. Дело пары часов.

– А мы?

– Я уже говорил, Маттиа: на твоем месте я бы уехал. Воздух здесь нездоровый, особенно для тех, кто натворил дел.

Мы шли молча. Улицы были странно оживленными. Никто из нас не хотел есть, мы дошли до моря и остановились посмотреть на него. Над водой плавал последний лучик солнца. Я наблюдал, как отец курит, и вопросительно смотрел на него. Мне было спокойнее, когда он объяснял, что случится дальше. Но сейчас он не хотел говорить, жестом указывая на порт и пришвартованные пароходы.

– Когда ты был ребенком, ты все время бегал по молу и не хотел возвращаться домой, – только и сказал он.

На следующий день после перемирия нацистские войска уже маршировали по городу. Только в Гориции словенские партизаны и рабочие верфей Монфальконе еще сдерживали их саботажем и выстрелами. Время было слишком неспокойное для черного рынка, так что я затаился дома. Отец не хотел, чтобы я выходил – мои шатания могли дорого обойтись. И прежде всего мне следовало держаться подальше от Истрии. Триест час за часом наполнялся нацистами, которые перемещались так, будто знали эти улицы и площади всю жизнь. Их окрики, приказы, угрозы раздавались повсюду. Их раздражала медлительность и когда их не понимали с первого раза. Они действовали не думая, и нужно было быть готовым мгновенно выполнить любое требование. Это были гиены, вселяющие страх, который лишь разжигал во мне желание стать таким же. Я завороженно наблюдал за ними, выискивая повод представиться и предложить свои услуги. Фашисты больше не значили ничего – теперь немцы стали теми, на чьей стороне нужно находиться. Но они были слишком четкие и сосредоточенные, и у меня не хватало смелости даже подойти к тем, кто разгружал грузовик. Нужно подождать, пока они займут какое-нибудь здание, чтобы найти дверь, в которую можно постучать, – решил я про себя.

В Истрию я поехал скорее от скуки, чем из-за необходимости добыть товар на продажу. В воздухе висела привычная тишина, стоял пасмурный сентябрьский день. Немцев вокруг не было видно. Я выбросил фуражку Королевской армии, которую все еще таскал на голове. Я нашел ее в албанских камышах и надевал, потому что она защищала от ветра, когда я ехал на мотоцикле. Снял рубашку, остался в майке, чтобы выглядеть как батрак. Избавился и от тех немногих денег, что были при мне, –