Читать книгу - "Сын часовщика - Марко Бальцано"

взял у него из рук будильник, и он поднял лицо, посмотрев на меня стеклянными глазами. Я хотел умолять его вступить в партию, продать мастерскую, рассказать, кто была моя мать, уехать из Триеста. Вместо этого просто обнял его голову, прижав к своей грязной рубахе.

– «Мой отец останется в этой мастерской до последнего», – выкрикнул он сквозь сжатые зубы. – Ну давай, иди скажи им! – вдруг добавил он сдавленно.

Потом дал мне ключи от дома и приказал пойти помыться и лечь спать.

– Там есть яйца и немного цветной капусты, вечером принесу тебе суп.

Я повиновался. Я устал и все еще был полон желания творить зло.

Часть третья

Женщина

Пока колючая проволока все туже впивалась в запястья, чей-то голос произнес:

– Их выводили по одному, подталкивая прикладами. «Если перепрыгнешь на другую сторону – останешься жив», – пообещали ему. Он был молод, ему не было и тридцати, ты его знал. Ноги у него были такие длинные и сильные, что с разбега он взмыл в воздух и долетел до того берега. Но его все равно застрелили – прямо в грудь. Так он и свалился, как остальные. Головой вниз.

Один

В ту ночь я снова спал вместе с отцом. Губы его не переставали дрожать, и за столом он не проглотил ни ложки супа. Мне казалось, он резко постарел: две глубокие морщины на лице, пятнистые руки. Да и волосы поредели.

Он то и дело просил рассказать ему об Албании, о войне, о том, как мне пришлось. Я рассказывал, чтобы отвлечься от ненависти, которая кипела во мне. Несмотря на пережитые голод и холод, несмотря на эхо снарядов в голове, мне хотелось лишь одного – сбежать по лестнице и найти Джорджо Тонетти или подкараулить в каком-нибудь переулке молодых чернорубашечников, чтобы разбить им морды и исколотить их подкованными ботинками. Оставить их на земле избитыми до полусмерти.

Я не мог любить отца, пока он не решит назвать мне имя, но он был единственным, кто у меня остался. Между нами теплилось подобие привязанности, хоть и изуродованное обманом и молчанием. Он цеплялся за жизнь ради меня и своих часов. У него тоже никого не осталось. Я мог разбить его очки или грубо толкнуть, но если бы кто-то другой посмел тронуть хоть волос на его голове… Порой я завороженно наблюдал, как он сидит за швейной машинкой, что-то чинит, и мне хотелось быть другим сыном. Но, возможно, мои желания уже превратились в обман.

– Ты был прав: Муссолини – жалкий пройдоха, – признался я однажды за ужином. – Я больше не хочу иметь ничего общего с фашистами.

– Думаю, придет кое-кто похуже.

– Там, на войне, я был надежным командиром, никогда не отступал. Ты бы мной гордился, папа, – сказал я, собирая последние зернышки риса.

– Тебе нужно поправиться, одна кожа да кости, – ответил он, приближая губы к тарелке. – Завтра принесу тебе немного мяса.

– Ты тоже должен есть, ты неважно выглядишь.

– Если бы Телла была еще жива… – вздохнул он после паузы.

– Давай отнесем ей букет цветов.

– Хорошо, – кивнул он, глядя в окно.

– Иногда я думаю, что, если бы она была жива, наши жизни сложились бы иначе.

Он пожал плечами.

– Что теперь будет, папа?

– Мы все станем фрицами. Меня тоже заставят маршировать гусиным шагом, – сказал он с горькой ухмылкой, поглаживая ногу.

Я направился к двери, но он покачал головой:

– Дождь идет, куда ты собрался в такой час? Сделай одолжение, Маттиа…

– Кто это, по-твоему, сделал?

– Что сделал?

– Кто разгромил часовую мастерскую?

– Твои дружки-фашисты.

– Папа, тебе нужно вступить в партию.

– Найди работу и держись от них подальше. Послушай меня хоть раз.

Он задул свечу и попросил дать ему отдохнуть. Дождь стучал по стеклам, завывала бора. Даже во сне он стучал зубами, и, слушая это, я вспомнил Фабрицио – робкого красивого ломбардца, который умер на фронте точно так же: с дрожащими от лихорадки зубами под бесконечным дождем.

На следующий день мы пошли на кладбище навестить Теллу. Отец поставил в вазу свежие лилии, протер рукавом рубашки фотографию, пробормотал что-то, что не было похоже на молитву, и мы разошлись. Я смотрел, как он, прихрамывая, удаляется по виа дель Истрия. Сгорбленный и медлительный, но все тот же Нанни. Война, женщины, Триест, одиночество… Ничто так и не изменило его. Мой отец – камень, вросший в склон горы, думал я. Над ним сходят лавины и оползни, но он остается на месте, уверенный, что держаться своей позиции – единственно верное поведение. Дверь часовой мастерской однажды откроется вновь, потому что хорошая работа всегда хорошо оплачивается, и кто-нибудь рано или поздно снова заинтересуется его услугами – лучшим, что он, по его мнению, мог дать миру. Он будет жить с этой верой до конца.

Я думал, что Борода подослал своих головорезов забрать мотоцикл, или что кто-то из тех, кто меня ненавидел, насыпал сахару в бензобак. Но он стоял на месте и завелся с пол-оборота. Я глубоко вдохнул запах солярки – такой непохожий на вонь армейских грузовиков. Я точно знал, куда ехать: к Андреа Вилле, чтобы попросить помощи с возвращением на черный рынок. Мне говорили, что он сумел избежать отправки на фронт и торгует сейчас еще активнее.

– Времена изменились, – начал он с жалобы. – Война выбивает почву из-под ног, и приходится довольствоваться торговлей фруктами и овощами, изредка – ветчиной.

Выведать у него, где он берет товар, оказалось невозможно, так что я решил действовать на свой страх и риск и вернулся в те деревни, где уже бывал. Иногда я действовал быстро, как в старые времена, с пистолетом в руке, иногда покупал, сбивая цену. Солдатское жалованье и накопленные за годы краденые деньги я потратил на запуск нового дела. Вилла неохотно мне помогал – знал, что в Доме Фашизма ко мне плохо относятся, и не хотел проблем. После первых двух дней, когда мы вместе торговали на Понтероссо среди визга базарных баб, озлобленных войной, я его больше не видел. Этот мерзкий трус отдал мне свою точку, лишь бы не сталкиваться со мной вновь.

Обдирать людей, которые приходят за парой граммов мяса или фруктами для больных родственников или маленьких детей, оказалось сложнее, чем долгие годы избивать крестьян и рабочих.

Я вернулся под вечер, а после ужина зашел Борода. Мы с отцом играли в шашки. Он спросил разрешения войти, но я вышел на улицу, оставив часовщика заканчивать партию в