Читать книгу - "Сын часовщика - Марко Бальцано"

– Ты фашист?

– Был.

По его лицу расплылась снисходительная улыбка. Он выдвинул ящик и достал пачку газет: словенскую, итальянскую, сербохорватскую и, разумеется, немецкую.

– Вот ваши смехотворные битвы. Все проиграны! – произнес он, отчеканивая слова. – Даже в Греции вы себя не проявили!

– Я проявил себя, и еще как, – спокойно и твердо парировал я. – Я умею подчиняться и доводить дела до конца. Знаю, что такое насилие и непреклонность.

Он отодвинул газеты и пристально посмотрел на меня, пытаясь разгадать мои намерения. Проверил документы, записал данные, затем скрестил руки на груди.

– Выдай мне врагов рейха: коммунистов, партизан, бандитов. Мне достаточно имен.

– И все?

– Евреев, здесь их много. Ты родился в Триесте, был фашистом – ты знаешь, где они.

– А славян?

Он покачал головой:

– Я буду давать тебе шесть тысяч лир за каждого еврея.

Я снова было заговорил, но он вновь покачал головой. Время вышло. Он отпустил меня, не скрывая презрения к тому, что мне предстояло сделать.

Я вышел, застегивая на ходу пальто, но домой к отцу не пошел. Бродил по городу. Под ногами скрипел мокрый снег. Я смотрел на море – такое серое и тоскливое в снегопад.

Я скитался по Триесту без цели, как всю мою жизнь. В ожидании подсказки, которая укажет путь, заблуждения, что приведет меня прямо в объятия врага или невинного, ошибочной дороги, где неожиданно встретится нужный человек. Нож и кулаки наготове, как и ложь. И пока я шел, прячась за поднятым воротником, сунув руки глубоко в карманы, я вспоминал время, когда каждый день ходил в Дом Фашизма, подчинялся Бороде или Тонетти, или его отцу, и верил, что они мои друзья и помогут найти мать. Как же они меня надули… Способен ли я предать даже их? Мы провели вместе долгие годы, возможно, лучшие, на какие я только мог надеяться. Пили вино из одного стакана. Неужели способен?

Я ходил до самого вечера. Беспрерывно. Снег лип на волосы и приклеивал их ко лбу. Бывало, перед глазами возникал образ фойбы, перекашивая мне лицо или сбивая с ног – тогда приходилось опираться о стену. Потом головокружение проходило, глаза снова начинали видеть, а кровь течь по венам. Я закуривал и медленно шел дальше.

Когда я открыл дверь, отец уже поужинал и сел за работу. Он теперь всегда сидел рядом с лампой и очень быстро раздражался.

– Эти глаза больше не работают, – бормотал он, с трудом поднимаясь со стула и ковыляя в комнату.

Он не ответил на приветствие и не сказал, что оставил мне миску йоты[24], которую надо разогреть. Из его комнаты я услышал, как, прежде чем задуть свечу, он сказал: «Спокойной ночи, Телла», – но это было не то имя, которое он хотел назвать, я уверен.

Йоты мне не хотелось. Я обмакнул кусок черствого хлеба в теплое молоко. Пересчитал деньги в кармане и в ящике. Немного. На часовую мастерскую больше нельзя было рассчитывать, она приносила одни расходы. Но закрыть ее значило убить отца. С тех пор как эти собаки разгромили ее, он больше не покупал новых деталей, не заказывал запчасти. Удовлетворялся починкой карманных часов, которые люди потом несли в ломбард. «Нанни, пожалуйста, почини, чтобы я мог заложить», – просил какой-нибудь бедняк.

Я снял обувь и на цыпочках зашел в его комнату. Он храпел. Я открыл комод, где он держал лекарства и деньги.

– Не трогай мои вещи! – крикнул он в темноте.

Я выпрямился и резко обернулся, красный от злости. Он сумел напугать меня. Свет свечи отбрасывал тревожную тень на стену. Этого слабого пламени хватило, чтобы я зажмурился.

– Я просто хотел посмотреть, сколько у тебя осталось, – сказал я, пытаясь его успокоить.

– Закрой ящик!

Я оставил деньги на комоде, рядом с фотографией Теллы в рамке. Их хватило бы на пару недель, подумал я, надевая обувь и снова выходя из дома.

– Куда ты в такую пору? – спросил он, сидя на кровати. – Могу я знать, куда ты идешь? – крикнул, когда я уже закрывал за собой дверь.

Снаружи тихо и настойчиво падал снег.

Ночью город показывал свое истинное лицо заложника чужаков. Я провел немало ночей в скитаниях и хорошо знал тишину Триеста – это была не она. Богатые особняки на парадных улицах утратили былое величие: фасады темны, ставни и ворота всегда закрыты. Да и рабочие кварталы стали неузнаваемы. Над когда-то шумными и яркими улицами повисло молчание, полное подозрительности. Даже плеск моря стал монотоннее и как будто дальше.

Усталость валила с ног, но останавливаться не хотелось. Лишь изредка я размахивал в темноте кулаками, чтобы прогнать образ истерзанной женщины или старухи, словно глотавшей вместе с полентой каждого, кто падал в фойбу.

Солдаты вермахта толпились у причалов и арсеналов. Небо начало розоветь вдали. Три военных грузовика стояли у здания в конце виа Баямонти. Я редко бывал в тех краях, а в моем состоянии должен был бы вообще внимательно смотреть по сторонам, чтобы не заблудиться. Я прислонился к стене, чтобы закурить. Услышал шум в кузове одного из грузовиков. Потом ругательство на диалекте. Я медленно приблизился. Брезент был приоткрыт. Заглянул: мужчина лихорадочно совал мешки с сахаром в рюкзак. Заметив меня, он замер. Тогда я направил на него фонарик, который носил в кармане пальто. У него были черные волосы, но это был уже не юноша. Худой и костлявый, в очках с толстыми линзами и фланелевых брюках. Я надвинул шляпу на глаза, прежде чем заговорить.

– Назови свое имя, или я запру тебя здесь, пока немцы не придут и не прирежут.

– Никколо Ферлуга, – проговорил он дрожащим голосом, подняв руки и уронив мешок сахара, который рассыпался.

Я опустил брезент и быстро ушел. Вскоре, оглянувшись, увидел, как он скрывается с добычей.

На следующее утро я выпил чашку кофе с отцом. Дождался, пока он уйдет, умылся, переоделся и отправился на площадь Обердан.

Там я встретил того же эсэсовца, что и в первый раз. Его звали Курт Хуттер.

– У вас были кражи в грузовиках на виа Баямонти? – спросил я.

Он уставился на меня острым взглядом:

– Как раз прошлой ночью.

– Я знаю, кто это сделал. Его зовут Никколо Ферлуга. Я видел, как он воровал мешки с сахаром.

– Он был не один.

– Я видел только его.

– Ладно, Грегори, – сказал он, закуривая.

Я стоял перед столом до тех пор, пока он, нахмурившись, не спросил, чего я еще хочу.

– То, что мне причитается за работу.

Он швырнул на стол