Читать книгу - "Сын часовщика - Марко Бальцано"

котором угадывалась весна. Именно весна прояснила наши лица. Кровь, согревшись, снова бежала по жилам, возвращая нам человеческий облик. Окружавшие нас пики скал каждое утро становились все ярче, вновь обретая свой цвет железа, а вода в озерах, окруженных камышами, начала сверкать и уже не казалась такой мутной; и даже вылавливать вшей стало приятно. Некоторые смельчаки решались заходить в воду по шею и визгливыми голосами кричали что-то от пронизывающего их удовольствия.

Однажды вечером, когда мы не были заняты стряхиванием пыли, смешанной с потом, с наших изношенных рубах, несколько человек устроили в палатке представление, исполняя похабные песни и стихи на своем диалекте. Эти шутки немного подбадривали. Смех заглушал выстрелы и превращал взрывы в далекое эхо. А пулеметные очереди – в забытый кошмар.

В начале апреля желтоватая грязь, в которой мы все по горло увязли, начала понемногу подсыхать. Греки продолжали осыпать нас яростными обстрелами, но мы держались, подпитываемые новой уверенностью: вермахт уже занял Югославию и двигался к нам.

Когда пришел приказ переместиться в Кепи и Лерес – деревушку у подножия холмов, где дома были разбросаны, как зерна граната, – мы снова увидели море и албанцев, куривших у лавок. Группа девушек с оливковыми лицами, закутанных в покрывала, шла к крошечному минарету. Эти несколько душ казались нам кипением целого города. Чуждая нам жизнь, но снова жизнь.

По вечерам мне хотелось написать отцу, рассказать что-то настоящее, а не ограничиваться привычными фразами: «У меня все хорошо, скоро вернусь. Только не работай слишком много». Я хотел признаться, что он был прав: фашизм – надувательство, он отправляет парней на смерть и продолжает дурачить головы итальянцам. И да, дуче – просто шарлатан, каких было много до него. Но скоро я снова окажусь в Триесте, и все эти слова скажу ему за столом, за бокалом вина.

Немцы считали нас скорее обузой, чем союзниками, на которых можно положиться. Они обращались с нами как с подчиненными, не скупились на насмешки и презрение. И все же только благодаря им мы однажды поздней весной пересекли греко-албанскую границу. Мы уже сомневались, что она вообще существует.

В Месолонгионе, откуда нам предстояло отплыть обратно в Италию, я впервые близко столкнулся с немцами. Жестокие, высокие, с бледными глазами – вот какие они были. Голодные оборвыши толклись вокруг военных, выпрашивая подачки, и один из наших протянул им кусочек хлеба. Едва эсэсовец это заметил, как ударил его прикладом по лицу.

– Никакой пощады! – орал он на солдата. – Никакой пощады!

По дороге к порту встречавшиеся нам пехотинцы и альпийские стрелки не отвечали на наши фашистские приветствия, некоторые бормотали ругательства на своих диалектах и желали нам провалиться – нам и нашим черным рубашкам.

– Шавки дуче, скоро и вам конец! – прокричал кто-то с пьемонтским акцентом, сложив руки рупором.

Другому, который жестом попросил у меня закурить, я бросил пачку сигарет.

В конце июня я поднялся на борт «Читта ди Триполи», который сопровождали два немецких крейсера и гидроплан. Я проспал весь путь. Этот корабль, которого многие боялись на пути сюда, чувствуя себя во власти стихии – английские подлодки в Адриатике били без промаха, – теперь казался теплым чревом. Волны стали колыбелью.

Я сошел на берег в Триесте, почти не осознавая этого, мыслями все еще на фронте. Легко спрыгнул с трапа и ступил на землю. У причала мелькали платки, женщины и дети, отцы и матери бросались навстречу друг другу. Я продрался сквозь эту толпу и, только когда вокруг никого не осталось, обернулся взглянуть на море.

Меня никто не ждал. Даже отец. Взгляды прохожих были равнодушны, и это придавало моей походке уверенность и дерзость.

В Доме Фашизма меня встретили холодно. Налили стакан вина и едва поинтересовались, как все прошло. Четыре или пять фашистских молодчиков, которых я таскал с собой в рейды по деревням, сидели рядом с Бородой, и тот лишь пробормотал, что от Тонетти с фронта нет вестей. Они переживали.

– У меня тоже нет вестей, – поспешил ответить я. – В моем легионе был всего один триестинец.

Борода кивнул, а когда я спросил об отце Тонетти, ответил, что тот не хочет меня видеть.

– Мы сами с ним разберемся. А ты пока отдохни, – и отпустил меня с вялым римским салютом, не таким, как раньше.

Едва выйдя наружу, я глубоко вдохнул. Меня все устраивало, это они мне осточертели. Эти люди только принесли бы мне проблемы или втянули в новую войну. Потребуются годы, чтобы выкинуть из головы мертвецов в снегу, оторванные ноги, липкую грязь, затягивающую под землю, – я не хотел снова туда попасть. К тому же мне должны были выплатить жалованье лейтенанта, да и кое-какие деньги остались со старых грабежей и сбыта краденого – кусок хлеба у меня будет. А если война продолжит и дальше всех изводить, можно снова податься на черный рынок. А эти мне больше не нужны.

Было время обеда, и я думал застать отца за столом. Он был пунктуальнее своих часов: обед в час, ужин в восемь. Мы бы крепко обнялись. Я взбежал наверх, перепрыгивая через две ступеньки, запыхавшись. Наконец сбросил рюкзак, резавший плечи, котелок отцепился от ремня, я пнул его, и он покатился вниз по лестничному пролету. Постучал три раза, затем строевым шагом направился к часовой мастерской. Нередко он перекусывал ломтем поленты в задней комнате, на том же пыльном прилавке, за которым работал. Стакан воды, чтобы запить, – и все. Если не станет ворчать, что я слишком воняю, найдем тратторию, сказал я себе, и при мысли о нормальной горячей еде ускорил шаг.

Магазин был раскурочен. Вдребезги. Деревянные осколки и битое стекло на тротуаре. Настольные часы на прилавках разбиты, самые большие исцарапаны шилом. Пол – ковер из осколков и шестеренок. Настенный маятник, самая дорогая вещь у отца, раздавлен сапогами с гвоздями, следы которых остались на ореховом дереве. Я сразу подумал об отце Тонетти, о тех, кого годами сдавал командованию за трусость, о Худом, который требовал, чтобы я заставил отца вступить в партию: «Как мы можем доверять сыну антифашиста?» Шаги скрипели в пыли, по рассыпанным винтикам, стрелкам. Часовщик Нанни сидел на своем табурете, склонившись над корпусом будильника. Статуя среди руин. Он ответил на мое приветствие, не поднимая головы. В комнате пахло опилками, но он не кашлял. Его глаза не слезились.

– Они заходили в заднюю комнату?

– Там все в порядке.

– Они тебя обидели, папа?

– К сожалению, меня не было.

Я продолжал смотреть на него, потом осторожно