Читать книгу - "Сын часовщика - Марко Бальцано"

Будь он фашистом, я бы затолкал их ему в глотку, прорычав, чтобы он не смел себе такого позволять. Но я подобрал купюры, поблагодарил, не поднимая глаз, и спросил:

– Вы его убьете?

– До конца дня.

Пять

Его убили еще до заката, Никколо Ферлуга. Прямо у его дома, когда он возвращался с рынка с пакетиком радиккьо. Очередь из автомата на самом пороге. Следы от пуль до сих пор видны на штукатурке.

В последующие недели я приносил им другие имена: парня, который перевозил партизанские листовки в полой трубе велосипедного седла. Один листок вырвался и упал у моих ног. Когда он это заметил, я уже был за его спиной и, обхватив шею рукой, заставил его назвать имя и вытащил у него пистолет из куртки. Он был словенским коммунистом – не знаю, что с ним стало. Не знаю ничего и об Амедео Руззиере, торговце оружием. Я притворился словенцем, купил у него маузер, а потом донес. Возможно, его убили в Ризиере[25]. Таких, как он, обычно приканчивали ударом железной дубинки по затылку.

После каждого доноса Хуттер выдавал мне деньги из кармана, говорил, что я хорошо работаю, но больше не смотрел в глаза и платил все меньше. Мои доносы были пустяковыми. Ему нужны были евреи.

– Я хочу, чтобы Триест был свободен, – приказывал он, прежде чем выставить меня. – Юденфрай[26], ясно?

– Постараюсь, – отвечал я.

Мне удавалось сдерживать чувство вины. Я умел обрывать мысли на середине, не давая им развиться. Я был лишь звеном в цепи: моя задача – доносить, а не убивать. Каждому свое, Маттиа, твердил я, решая, куда направиться.

Однажды я дошел до Сан-Саббы, насколько позволяла граница военной зоны. Это огромное кирпичное здание было куда больше, чем я его помнил. В детстве я видел его во время прогулок с отцом, когда не хотел идти в школу, и он таскал меня чинить уличные часы. Помню запах лежалого хлеба, витавший в округе, – на самом деле это был аромат риса, сохнущего в шестиэтажной башне. Сейчас там сидели сотни заключенных: арестованные, интернированные, депортированные. Теперь улицы наполняли их крики.

Женщины сновали вокруг КПП, умоляя солдат передать еду или одежду. Те хватали все подряд, даже не слушая имен адресатов, и грубо прогоняли просительниц. До чего же глупа бывает надежда…

Солнце уже клонилось к закату. В окне на верхнем этаже я разглядел исхудавшую женщину с выцветшими рыжими волосами. Это не могла быть она, это было видно даже издалека, но я вдруг подумал о матери – впервые за долгое время. Впервые представил ее потерявшейся где-то в дебрях Венеции-Джулии или Югославии. Ее существование – такое же, как мое. Потерявшаяся в поисках меня, потому что мать может бросить своего сына, но никогда не перестанет его искать. Она тоже мечтала снова обнять меня, а все остальное было лишь способом убить время и набраться сил для новых поисков. За эти годы мы пережили войны, состарились, видели смерть и сами рисковали жизнью, но всегда отряхивались и начинали заново. Я никогда не думал об этом в подобном ключе, но, должно быть, все именно так и было. Возможно, мы не раз проходили мимо, едва касаясь друг друга. Почти встретились. Или вот-вот встретимся, и тогда на нас снизойдет наконец покой – больший, чем тот, которого сейчас ждали Триест и весь мир.

Я завороженно смотрел на это окно, пока не стемнело и кто-то не выключил свет. Через несколько минут – скрип петель, лязг металлических затворок. Лай собак, хриплые крики, рев грузовиков. Солдаты на КПП приказали нам немедленно уйти. Только потом я понял: этот шум должен был заглушать предсмертные вопли приговоренных.

Неподалеку было море. Я дошел до самой кромки воды. Но даже прибой не мог заглушить лай, рев моторов, голоса из динамиков – рычащие, каркающие.

Я прихватил с собой коньяк и быстро его прикончил. Уснул, глядя на корабли и далекие звезды.

Разбудила меня собака, обнюхивающая мои ботинки. С огромным усилием я поднялся. Рассвело. Немецкие солдаты вытряхивали в море мешки с пеплом.

Я так и не сдал ни одного еврея. Курт Хуттер больше не принимал меня – я не приносил того, что ему было нужно. И все же кое-что, за что можно было получить хорошие деньги, я нашел.

Я проходил мимо дома Эрнесто. Писем ему я уже давно не писал, но иногда брал открытку, которую прислал брат, и нацарапывал что-нибудь вроде: «Заходи, когда будешь в городе. Всегда жду». Вкладывал в конверт, запечатывал, лизнув, потом подписывал и оставлял на подоконнике Ксении – там, где она держала цветочные горшки, потому что туда падало больше света. Вечером, прячась, я возвращался на виа Маццини проверить, забрала ли она открытку. Не найдя ее, улыбался – с надеждой и облегчением, что Ксения жива. В историю про то, что Эрнесто примкнул к словенским партизанам и теперь охотится на фашистов, чтобы сбрасывать их в фойбы, как утверждал отец, я никогда не верил.

В то утро от дома Ксении я дошел до площади Кавана. Среди толпы заметил девушку с медными волосами, несшую маленький глиняный горшок. Высокая, фигуристая, с прямой спиной и узкими плечами. Я разглядывал ее стройные бедра, гладкие, жилистые руки. Следовал за ней по оживленной улице. Над нами было синее небо, весенний ветер разгонял облака, и война казалась дурным сном.

Девушка оглянулась, свернула на виа дель Сале и через несколько шагов открыла ворота. Я успел просунуть ногу, прежде чем створка захлопнулась, и спустился за ней по ступенькам. Из подвала тянуло прохладой – в детстве я любил вдыхать этот запах в летние дни. Она открыла еще одну дверь. Лязг замков и цепей. Я, крадучись, спустился по последним ступеням. Глиняный горшок на полу, темный коридор, ее стройные бедра. Еврей заметил сначала меня, прижавшегося к сырой стене, потом ее. Он указал на меня дрожащим пальцем. Она обернулась и вскрикнула. Никогда еще я не видел такого прекрасного лица.

Я не шевелюсь. Иначе сорвусь. Цепляюсь ногами за камни, на которые давлю уже несколько часов. Под одной ногой – пыль, под другой – острые выступы. Больше ничего не осталось.

Шесть

Я приказал ей замолчать, накормить того человека и закончить свои дела.

– Чего ты хочешь? – спросила она с ненавистью. – Как ты сюда пробрался? – она так сжала челюсти, будто пыталась разгрызть кость.