Читать книгу - "Сын часовщика - Марко Бальцано"

Мы теряли и снова брали одни и те же вершины и ущелья неделями. Десяток моих людей отправили в тыл с обморожениями. Как только нас сменяли солдаты из других батальонов, мы сами отходили в тыл. Врач, который наконец пришел однажды вечером, ампутировал ногу двадцатипятилетнему парню и отправил его в госпиталь в Бари. Я готов был дать ему взятку, лишь бы меня тоже отправили назад. Мне надоела эта жизнь в лишениях. Мороз давил на виски, и ночью они горели. Я хотел есть, но не ел. Лучше уж встретить конец, чем лишиться ноги из-за холода, который проникал внутрь меня все глубже. Я мечтал затеряться, как заяц, среди этой голой растительности.

Но я остался. Не из чувства чести или преданности фашизму: я уже ненавидел Тонетти, Бороду и всех этих из Дома Фашизма. Ненавидел генералов дуче, а самого дуче – больше всех. Сначала он внушил мне, что быть фашистом – значит властвовать и жить красиво, а теперь отправлял умирать, как обычного мула, в место, где мое тело никто бы даже не нашел. Я остался на фронте, только чтобы до конца разделить судьбу подчиненных, оставшихся на моем попечении. Их бронхиты быстро перерастали в воспаление легких. Я слышал, как они кашляли в палатках и в бреду звали жен и матерей.

Однажды я отошел собрать дров. Думал, что запомнил дорогу, но быстро заблудился. Вершины и деревья, служившие ориентирами, слились в унылый, однообразный пейзаж. Лес внезапно потемнел, и когда кругом сгустилась тьма, я начал дрожать. Впервые, глядя в темноту, я сказал себе: «Малыш, не бойся». Любой шорох был греческим солдатом, пришедшим зарезать меня. От каждого звука я, спотыкаясь и хромая, бросался бежать, чтобы спрятаться за обломком скалы. Я промок до костей, рубашка была сырой насквозь. Я упрямо носил черную, отказываясь от фланелевой, которая быстро покрывалась вшами, но хоть немного грела. Мне казалось, что так я подаю пример.

После часов блужданий я услышал журчание ручья. Ледяная вода текла по гальке, и я, стоя на коленях, пил и не мог остановиться. Я глотал большими глотками, потом фыркал, как лошадь. Это могло вызвать несварение, но я так хотел пить, что не мог удержаться. Я продолжал зачерпывать воду руками, переводил дух и снова пил, приговаривая: «Пей, Маттиа, пей, так и голод пройдет».

Я отряхнул вшивую рубаху и надел ее, прикрыв коросты, появившиеся от бесконечных расчесов. От ручья шла сырость, но я решил остаться рядом с ним: может, кто-то придет напиться и увидит меня. Или наконец убьет. Сидя под деревом, я начал молиться. Никогда я не думал о Боге, потому что никогда не чувствовал себя смертным.

В глуши ночи вдали я услышал песню:

Переходи горы,

Занимай равнины,

Нож в зубах,

Бомба в руке[21].

В Доме Фашизма ее всегда пели с полным желудком и перегаром изо рта. Голоса казались нереальными, но они не умолкали, и я кричал, пока не охрип:

– Я здесь! Помогите, я лейтенант Маттиа Грегори!

Вскоре они пришли и сразу предложили мне коньяк из своей фляги. Я обнял этих двух солдат, как братьев. Мы молча дошли до штаба дивизии Кунео, а на следующий день связной отвел меня к остаткам моей роты.

Как только я появился, люди расступились, пропуская меня к костру, трещавшему хворостом. Вся гора казалась освещенной этим пламенем. Солдаты ели мясо и пили. Я чувствовал, как алкоголь разогревает кровь, и готов был хватать руками искры, лишь бы прогнать холод, пронизывающий меня. Я жадно ел эти горячие куски мяса. Я испытывал звериный голод, глотал, не жуя и не чувствуя вкуса. Когда мне сказали, что зажарили мою Лючию, я выплюнул мясо в огонь и, еле сдерживая рвоту, достал нож.

– Выплевывайте, сволочи! – орал я, сжав кулаки и сверкая безумными глазами. – Выплевывайте, или убью!

Я ранил в руку солдата, который жарил мясо, и тогда меня скрутили и потащили к командиру.

Барикелло приказал мне выпить еще коньяку и лечь спать.

– У тебя горячий лоб. Сильный жар.

Три

Рождество уже сто лет как прошло, но однажды утром к нам прибыли панеттоне[22] с поздравлениями от работниц ломбардской фабрики. Солдаты вспомнили о женах и невестах, а я не знал, о ком думать – о матери, о Телле, о проститутке, которой подарил браслет, о Сильване… Удалось ли Тонетти затащить ее в постель? Кто знает, где он теперь – то ли, как и я, в этих смертоносных горах, то ли уже в Греции с фашистскими боссами. А может, отсиживается дома, бережет шкуру. Да, скорее всего, так оно и есть, и сейчас он комфортно сидит в Триесте, командует своими прихвостнями. Пусть делает, что хочет, твердил я себе, лишь бы не трогал моего отца.

Наши лица изменились, и, глядя на себя в осколок зеркала, мы с трудом узнавали свои обросшие колючей щетиной физиономии. Отражения наших тел в горных ручьях были худющими, как спины мулов, изможденные вьюками. Холод въелся в самое наше нутро. Никто больше не хотел победы – многим она и раньше была безразлична. Мы мечтали только о ленивых днях. Спать, есть, выискивать вшей. Некоторые парни рассказывали, что видят во сне солнце, и почему-то эти сновидения наводили на меня грусть от мысли, что у меня нет детей. Но любое чувство длилось недолго, у меня не оставалось сил даже жалеть себя. Не было сил жалеть и тех солдат, которых я невольно растоптал сапогами и которые остались лежать, как камни, в снегу, с губами, покрытыми льдом, и глазами, навеки застывшими под коркой инея. Даже к смерти привыкаешь быстро, но к опасности – никогда. Ужас был не в том, что граната разорвет меня на куски, а в непрерывном свисте, который ее предвещал.

Иногда я просыпался перед рассветом и принимался читать «Аве Мария», но, когда наступал вечер и солдаты начинали храпеть под одеялами, одиночество вновь принималось грызть меня, и мне хотелось извергать только проклятия. Смешно было думать, что на этом враждебном небе есть бог, который печется о нашем благе. Тем более о моем – я-то всегда был отпетым негодяем.

Марши и отступления, сбор раненых и переходы к новым позициям – так проходили дни. Однообразно. И все же, наверное, был один, когда мы увидели стаю дроздов и легкие, изогнутые облака, свежее небо, в