Читать книгу - "Стеклянный мир - Кун Кун"

Не успела Чжоу Вэй стряхнуть остатки сна, как игра началась. Сестрица заползла на нее сверху, придавив Чжоу Вэй своим телом, словно упавшая каменная скрижаль. Титулы и прочие письмена слетали с поверхности камня, осыпаясь на Чжоу Вэй. У нее закружилась голова, но она продолжала лежать бессловесным ритуальным тотемом. Она впервые ясно ощутила тяжесть мира, состоящую из плоти и костей весом не больше сорока килограммов. А затем тяжесть принялась раскачиваться, превратив кости Чжоу Вэй в седло велосипеда, на котором и ехала сестрица. Выражение ее лица оставалось бесстрастным, и она, будто проглотив язык, безустанно катила в неизвестном направлении, не стремясь ни вперед, ни назад. Законы физики канули в этой безмолвной тряске. Когда-то на Ньютона свалилось яблоко, а на Чжоу Вэй – ее двоюродная сестра.

Наконец двоюродная сестра Чжоу Вэй остановилась. Она еще долго молчала, словно пересекала последний темный туннель перед входом в императорский дворец[20]. Чжоу Вэй по-прежнему оставалась в туннеле, и ее неподвижность выражала смирение незнакомого с обстановкой новичка. Только после того, как сестрица коротко бросила «засыпай», Чжоу Вэй наконец осмелилась закрыть глаза. Мгновение спустя она почувствовала легкое пожатие руки, будто щелчок кнопки, на которую надавила Цзянин, чтобы выключить Чжоу Вэй. Все погрузилось в тишину. Сестрица даже не стала прибегать к паролю детского королевства «не говори взрослым», очевидно уверенная, что Чжоу Вэй будет держать рот на замке. Впрочем, она не ошиблась.

Чжоу Вэй ворочала случившееся во рту, как полурастаявшую конфету. Ей трудно было представить, как она высовывает язык и показывает липкую субстанцию взрослым. Они бы только удивились, растерялись или даже испытали отвращение. Однажды по дороге домой из начальной школы Чжоу Вэй подобрала связку квадратных пластиковых пакетиков. Вернувшись в квартиру, она разорвала на одном из них зубчатый край и выудила изнутри влажную полупрозрачную резинку. Расправленная на ладони, она напомнила воздушный шар с чрезмерно большим отверстием. Чжоу Вэй попыталась надуть его, но, как только резинка стала растягиваться, Чэнь Сянлань прервала забаву резким шлепком.

– Ты у нас нищенка?! Всякую дрянь помойную домой тащишь!

И хотя это Чжоу Вэй схлопотала пощечину, именно у Чэнь Сянлань странно покраснело лицо. От этой красноты все вокруг будто раскалилось, а оставшаяся от резинки влага жгла руки. До Чжоу Вэй постепенно стало доходить, что паутина взрослого мира пронизана инфракрасными лучами и надо быть очень осторожной, чтобы не спровоцировать пронзительный визг сигнализации.

Старшая двоюродная сестра Чжоу Вэй осторожно провела ее через зазоры между лучами, но сокровенный смысл некоторых вещей, как и прежде, оставался для Чжоу Вэй загадкой. Однако сестрица не собиралась ничего объяснять.

Призраки гегелевских господина и раба очень быстро показали свои истинные лица, подвигая к завершению отношений. Чжоу Вэй всегда была покорной, потому что ее тело подавлялось физически, а язык – вербально. Даже время и обстоятельства, при которых все происходило, определялись другой стороной: вечером выходного дня в безопасной кровати разыгрывалась одна и та же образцовая пьеса[21]. Лишь однажды в пустой комнате для игры в маджонг рядом с гостиной Чжоу Вэй резко вдруг пришло в голову обнять сестру, но не успела она даже дотянуться руками, как встретила беспощадный отпор: кузина нахмурилась и уставилась на нее с таким видом, будто Чжоу Вэй задумала нечто невообразимое.

– С ума сошла?

Голова Чжоу Вэй тут же поникла, подобно встревоженному цветку стыдливой мимозы, а мужество стремительно покинуло едва раскрывшееся для объятий тело. Старшая быстро ретировалась в гостиную к сидевшим за столом взрослым, где явно чувствовала себя в своей тарелке. И дальше методика обучения стала выстраиваться вокруг умения извлекать уроки из своих ошибок. Был учрежден эмпирический механизм боли. Установление границ явилось первым и, возможно, единственным шагом к господству и приручению. Границы были окружены забором, увитым терновником, проволокой под напряжением и бездушными гирляндами огней и вымпелов. Сестрица держалась со старшим поколением чинно, соблюдая все пять добродетелей, предписанных Конфуцием[22]. Она сыпала остроумными замечаниями, обеими руками обнимала старшую тетю, с нежной улыбкой называла родичей «дядюшками» и «тетушками». Она прекрасно подходила к обществу взрослых, словно одежда, на которой выглажены все складочки.

Чжоу Вэй так не умела. Когда она была немного помладше, взрослые в шутку называли ее «хвостиком» двоюродной сестры. Она повсюду следовала за Цзянин и даже держалась за краешек ее одежды, когда поднималась по лестнице и боялась отстать. Как-то раз, когда Чэнь Сянлань пришла забирать дочь из гостей, Чжоу Вэй намертво вцепилась в перила лестничной площадки и не желала спускаться, словно, сделай она еще хоть один шаг, мигом угодит в бездонную пропасть. И вот Чжоу Вэй застыла перед этой пропастью, плача навзрыд, и наконец сестрица, мягко улыбнувшись, смирилась: мол, пусть поиграет тут еще денек. Чжоу Вэй сжимала руку старшей, прерывисто всхлипывая, словно только что пережила катастрофу. Было видно, что Чэнь Сянлань стало неудобно, и она, развернувшись к старшей тете, принялась вежливо извиняться перед ней. Прозвище «хвостик» казалось бесконечно милым и служило этаким декоративным элементом детства и юности Чжоу Вэй. Тогда она еще не до конца понимала предназначение хвоста, лишь знала, что он виляет из стороны в сторону, когда хозяину весело, и повисает, когда становится грустно, что, говоря начистоту, вполне естественно. Хвостик думал, что отлично научился очаровывать, но, подрастая, прочитал, каким неповоротливым бывает большой хвост и как, например, геккон отбрасывает его за ненадобностью. Это были истории об излишестве и зависимости, а потом Чжоу Вэй прочитала и о длинном и узком архипелаге, напоминающем хвост, который вот-вот собирались превратить в офшорную зону. Хвост являлся колонией тела, так что дело снова свелось к нарративу о «надо» и «не надо».

«Не надо» превращается в «надо», так же как «нет» становится «да». Эту диалектику мальчики изучают еще в средней школе: обвитую вокруг столба истины, поддерживающую и его, и их. Всхлипы переходят во влажный смех, прямые линии становятся кривыми, твердые тела обращаются в жидкие, и мир перерождается в вязкую идиллию. Боль тоже ослабевает, безвольно улегшись ничком. Счастье готовится нанести удар в спину одним, чтобы помочь другим: оно хитро отводит глаза, но в них в то же время читается невинность. Города рушатся в пожаре войн. Повесть «Любовь, разрушающая города» показывает двадцатый век извращенным и хаотичным, но благодаря старшей сестрице Чжоу Вэй усвоила, что у каждого человека свой двадцатый век.

Двадцатый век третьей тети был написан кулаками. Каждое слово обрушивалось на нее с воздуха всей тяжестью, словно артиллерийский огонь.